Следом появилась вторая дуга, еще изящнее. Веса она не несла, только подхватывала первую, не давая ей отходить от щеки. Посторонний глаз увидит здесь единую плавную линию, я же знал, что это две разные работы, где одна держит, а другая незаметно ей помогает.

Для нижней опоры я выгнул крошечный крючок длиной в ноготь. Ему предстояло прятаться в волосах возле уха, удерживая край личника при повороте головы. Поставил. Отступил. Снова приблизился. Контуры проступали всё отчетливей: серебряная лента текла от брови к виску, возвращалась вниз, забирая верх щеки, и дробилась. Над рубцом и вдоль него шли две нити, похожие на ветви лозы, оставляя узкий просвет для кожи. Теперь это напоминало лицевое украшение, а не плод фантазии испуганного лекаря.

Дверь тихо скрипнула, и в мастерскую боком втиснулся Прошка с подносом.

— Матушка велела чаю вам подать, — прошептал он, словно боялся спугнуть молитву. — И хлеба.

— Ставь, — бросил я, не отрывая взгляда от бюста.

Ученик встал рядом, жадно разглядывая то, к чему ему по рангу прикасаться еще рано.

— Ну? — спросил я. — Видишь здесь что-то, кроме серебра?

Прошка подошел на цыпочках, боясь дыханием сбить настрой.

— Вижу, — выдохнул он после паузы. — Эта, что сверху, — она главная. А та, что рядом, будто нарочно краше сделана, чтоб на первую меньше глядели.

Я обернулся к нему, довольный:

— Молодец. Глаз у тебя верный.

Мальчишка вспыхнул от похвалы. Осторожно, не касаясь, указал на нижний крючок:

— А это… чтоб не отставало?

— Верно. Вижу, не зря я тебя к щипцам подпускал. Подавай малые тиски и сверло на номер меньше.

Прошка бросился исполнять поручение с таким рвением, словно я только что отписал ему долю в деле. Подобное рвение было кстати: негоже ученику подпирать стены да хлопать глазами. Его следует впрягать в работу — пусть пока не в суть замысла, так в черновую, изнурительную точность, без которой любая высокая идея рассыплется в прах.

Усадив его за боковой стол, я разложил заготовки:

— Одну зажмешь в тисках. Вторую осторожно пройдешь надфилем по краю. Третью — не смей трогать, если не хочешь отправиться на двор кота чесать. И лампу поверни, свет мимо резьбы уходит.

Прошка встал над металлом с таким видом, будто от его движений зависело спасение души.

Наступил черед самой тонкой части — винтовых узлов. Без них вещь осталась бы красивой безделушкой на один вечер. Рубец — ткань живая, переменчивая. Сегодня ему нужно одно давление, завтра — иное. Чуть отвести ленту от кожи, чуть приподнять — личнику требовалась регулируемая сила.

— Смотри, — я поднес к свету крошечный винт. — Пойдет эта жила слишком плотно — станет давить до боли. Уйдет далеко — пользы не будет. Мне нужно подводить её по малой мере. Поворот — и тяга короче. Еще один — длиннее. Ясно?