Долгое созерцание привело меня к неприятному выводу: одного личника было мало. Ремесленник внутри меня уже успокоился, но человек, знавший нрав двора и коварство случайных поломок, требовал продолжения. Ограничиться одним изделием было верхом легкомыслия. Повреждение в дороге, капризная посадка рубца через неделю, случайная неисправность тяги прямо перед выходом — любая мелочь могла превратить триумф в катастрофу. Я мог бы наделать несколько таких личников-механизмов. А после начать создавать ювелирную часть. Сейчас я сделаю нечто похожее на ветвистое металическое растение. Но ведь можно сделать и другие.

Сев к столу, я набросал на чистом листе контуры второй вещи. Создавать точную копию не имело смысла. Вторая деталь должна была стать сестрой первой, её придворным воплощением. Тот же принцип регулируемой посадки, та же властная капля, но иной рисунок — строже вверху, легче по щеке. Вместо дробного серебра — торжественная, ясная сила.

Мысли невольно вернулись к Твери. Это место стало для Екатерины точкой перелома, и я решил отразить это в металле. Линия должна была лишь намекать на тверское прошлое, избегая пошлой навязчивости памятных знаков. У нижнего края я обозначил собранный перелом линии, отдаленно напоминающий тверскую корону, а на щеке вместо одной золотой искры наметил три, выстроенные в почти крестовом ритме. Никакой церковщины — просто отзвук тверских регалий. А еще можно сделать брызги холодной Волги и нити-крепления к «короне». Да уж, смело.

— Вот так, — прошептал я себе под нос. — Один — для рождения, другой — для явления.

В этот миг наверху хлопнула дверь, и по ступеням загрохотали шаги. Всякое вторжение в такой час кажется преступлением, но голос Прошки заставил меня насторожиться:

— Григорий Пантелеич! Почта! Из Твери!

Прикрыв личник холстиной, я принял письмо. Запыхавшийся Прошка стоял на пороге.

В мастерской внезапно стало зябко. Сломав печать, я узнал манеру письма Беверлея: тревога в его строках читалась именно потому, что он совершенно не умел заламывать руки на бумаге.

«Ее высочество Екатерина Павловна приглашена в Петергоф к именинам вдовствующей императрицы. Двадцать второе июля».

Я перечитал строку. В России подобные приглашения в перчатках всегда означали приказ. Беверлей писал прямо: двор жаждет видеть великую княгиню после несчастья. Мария Федоровна прикрывается материнским долгом, но на деле Петергоф готовит смотр. Свет желает измерить масштаб беды и оценить ее. Жестковато мать со своей дочерью, как мне кажется.

Согласно письму, княгиня пребывала в глубоком унынии и твердо намерена была ехать под самой плотной вуалью.