Дворцовый шум у Монплезира, был менее слышен, меньше суеты, больше тяжелого ожидания.

Борис остановился у массивных дверей, бросил быстрый взгляд на наши кофры и на вцепившегося в ящик Прошку.

— Здесь я вас оставлю, — сказал он просто.

Мы обменялись понимающими взглядами. Моя будущая «команда», если ей суждено было собраться, виделась мне теперь яснее.

Забрав у мальчишки малый футляр, я поправил ремень кофра. Впереди ждала работа совсем иного рода.

Нас впустили в полутемный покой. Войдя первым, я сразу оценил мизансцену. Прошка юркнул следом.

В комнате царили сумерки. Плотно задернутые шторы и догорающие на столе свечи создавали гнетущее ощущение склепа. Беверлей, стоявший у окна, с каким-то механическим упорством протирал и без того чистые стекла очков. Аннушка, прижав руки к белому переднику, слилась со стеной подобно изваянию. А в центре этого мира, в глубоком кресле, сидела сама Екатерина Павловна.

На ней было платье из черного шелка, напрочь лишенное привычного дворцового блеска. В тонких пальцах она комкала плотную вуаль, превратившуюся в бесформенный комок ткани. Услышав мои шаги, великая княгиня медленно подняла голову. В ее взгляде, прежде чем в нем вспыхнуло привычное раздражение, я успел заметить тень неверия. Она уже приготовилась к худшему, и мой приход для нее был сродни непрошеной надежде, которая в эти минуты лишь причиняла лишнюю боль. Не пойму почему она не грозила мне карами в письмах за то, что не предоставил ей «заказ». Может и вправду изменилась Катишь?

Коротко поклонившись, я без лишних предисловий поставил кофр на стол. Прежде чем откинуть крышку, я еще раз посмотрел на Екатерину, и решение оформилось. Черный шелк, холодный свет догорающих свечей, предстоящий выход в Большой зал под лорнеты сотен любопытных глаз… Золотой вариант, со всей его теплотой и лозой, сейчас был бы неуместен. Он сделал бы ее уязвимой, человечной, нуждающейся в сочувствии. А ей требовалась броня.

Я распахнул кофр.

В полумраке платиновый блеск и белое золото отозвались злыми искрами. Вещь не приглашала к любованию, а требовала дистанции. Екатерина Павловна подалась вперед, в ее глазах проснулся живой интерес.

— Это не маска и не накладка, — я заговорил будничным тоном. — Для такой работы старого названия нет, поэтому я назвал ее «личником».

Непривычное слово нашло своего слушателя. Не повязка, скрывающая увечье, и не пустое украшение, а именно «личник» — то, что создает лицо заново.

Прошка, четко следуя нашим уговорам, поставил малый ящик с инструментом на край стола и бесшумно отошел к дверям. Сейчас мне требовалась полная тишина. Беверлей сделал было шаг в мою сторону, намереваясь, видимо, снова завести речь о состоянии рубца, но я остановил его коротким жестом. Лишние слова сейчас только сбивали руку.