Пункт второй. Дисциплина в кабине.

«Водитель механического экипажа во время движения — лицо неприкосновенное. Ему подчиняются все находящиеся на борту, невзирая на чины и звания. Любое вмешательство в управление, отвлечение разговорами или действиями строжайше запрещено».

Я понимал, какой дерзостью это выглядит на бумаге. Запретить Императорам помыкать собственными шоферами? Но физике плевать на табель о рангах. Желающим ездить быстро придется смириться.

Дальше шел осмотр места крушения. Интересные подробности, если добавить выдержки из показаний самого Кулибина.

Ремень, кусок кожи, который я заставил Кулибина поставить, и который Екатерина отвергла, иначе не вылетела бы из кабины. Старику он спас жизнь. Княжну покалечило его отсутствие.

Пункт третий. Фиксация.

«Использование удерживающих ремней обязательно для всех лиц, находящихся в движущемся экипаже. Начало движения без оного строго воспрещается».

Пока перо ручки скрипело по бумаге, я увлекся моделированием ситуации.

Самобеглая коляска — иная сущность, нежели карета без лошадей. Она требует знаний, не кнута. Тут нужна дисциплина вместо лихости.

Кулибин, будучи в преклонных годах, не обладал достаточной физической силой для удержания рулевого колеса на ухабах…

Водитель — не дремлющий на облучке извозчик. Это оператор сложной машины, от которого требуются рефлексы, сила и знание физики, этому ремеслу необходимо учиться.

Пункт четвертый. Квалификация.

«К управлению допускаются только лица, прошедшие полный курс обучения, изучившие устройство машины и сдавшие экзамен на мастерство вождения. Вводится звание „водитель-механик“».

Три листа убористого текста легли на стол. Регламент осмотра тормозов, правила прохождения виражей — рождался кодекс, написанный кровью.

Написанное представляло собой свод правил, философию грядущего века. В мире машин русскому «авось» места не оставалось. Техника карает за неуважение смертью.

Отложив ручку, я дал чернилам высохнуть.

Если удастся донести эту мысль до Комиссии… Доказать, что трагедия случилась из-за нашего невежества, из-за попытки обращаться со сложнейшим механизмом как с игрушкой… Тогда появится шанс на спасение собственной шкуры — хотя тут уж как Бог даст. Зато появится шанс спасти завод, и дело, спасти то будущее.

Подойдя к окну, я смотрел, как сгущаются сумерки. Волнение улеглось. Хаос катастрофы удалось загнать в жесткую структуру правил. Оставалось предъявить этот счет веку, который еще совершенно не готов платить.

На следующий день, с первым лучом солнца, на пороге возник тот же офицер, что вел допрос. Но нем был парадный мундир, лицо каменное, будто он принес манифест о войне.