Ультиматум. Или нет?

Медленно поднявшись, Александр скользнул взглядом по каменному лицу отвернувшейся матери, по кусающему губы Аракчееву, по мне. И снова — на сестру.

— Ты просишь многого, сестра. Но ты заплатила еще больше.

Он выпрямился.

— Да будет так. Вину с мастера Саламандры и механика Кулибина снять. Завод в Твери взять под государственную опеку и продолжить строительство.

Зал выдохнул единым порывом облегчения и разочарования. Сперанский украдкой перекрестился, Ермолов кивнул, а бледный Борис Юсупов наконец разжал кулаки.

Спасен. Вытащен из петли волей женщины, которую сам же и искалечил.

Екатерина не бросилась с благодарностями к брату. Даже не кивнула. С трудом развернувшись, она встала напротив меня.

Сквозь черную ткань не было видно глаз, но взгляд ощущался физически — промораживающий внутренности.

— Вы свободны, мастер, — тон изменился. — Суд Империи вас оправдал.

Шаг ко мне.

— Идете со мной.

Это звучало как новый арест. Публичное прощение она отделила от персонального приговора. Александр не возразил: он прекрасно понимал, что между нами осталось нечто, не подлежащее огласке.

Бесконечные коридоры генерал-губернаторского дома тянулись, словно лабиринт Минотавра. Процессия напоминала похороны надежды: впереди, опираясь на локоть бледной фрейлины и не сбавляя темпа, хромала Екатерина Павловна; следом, с выражением скорбной решимости, семенил доктор Беверлей с саквояжем. Я замыкал шествие.

Лакеи и придворные вжимались в стены, не смея поднимать глаза.

Этот путь напрягал меня больше каторги. Формальная свобода, дарованная в зале суда, ничего не стоила здесь.

Два гвардейца беззвучно распахнули высокие створки в левом крыле.

Стоило переступить порог, как легкие обожгло тяжелым, сладковатым духом — смесью лаванды и камфары. В плотно зашторенном полумраке угадывались силуэты мебели. Однако настоящий мороз по коже продирал от другого: зеркала. Огромное псише, трюмо, даже крохотное стекло на столике — всё скрывала черная ткань, превращая будуар цветущей княжны в склеп.

Доковыляв до середины комнаты, Екатерина медленно высвободила руку.

— Оставьте нас. — Тихий голос не подразумевал возражений.

Фрейлина, скользнув в книксене, тенью метнулась за дверь. Беверлей же замешкался:

— Ваше Высочество… Вам нужен покой. Перевязка… Мастер подождет.

— Вон.

Даже не обернувшись, она вложила в это слово столько холода, что доктор вздрогнул. Переведя взгляд с нее на меня, он плеснул в мою сторону сочувствием — понимал, бедняга, что сейчас начнется, — и тихо прикрыл за собой дверь.

Оставшись наедине, мы погрузились в тишину. Слышался треск фитиля. Плечи Екатерины, стоявшей ко мне спиной, были каменными.