— Вы свободны, мастер, — произнесла она, не поворачиваясь. — Брат даровал жизнь. Суд оправдал. Можете идти: строить заводы, учить наследников, коллекционировать ордена. Однако, вы — мой должник.

Медленный поворот. В зыбком полумраке фигура в черном платье и вуали напоминала зловещего призрака.

— Полагаете, я спасла вас из милосердия? — С трудом подавляемые истерические нотки, откровенно пугали. — Думаете, простила? Ошибаетесь. Я спасла вас, потому что вы мне нужны.

Шаг ко мне. Инстинкт самосохранения вопил «Беги!», но ноги приросли к паркету.

— Вы дали мне эту машину. Обещали будущее. Скорость. Власть. Называли это крыльями. — Перчатка сжалась в кулак. — Теперь смотрите, что ваши крылья со мной сделали.

Маска политика, стратега и валькирии, которую она так блестяще носила в зале, рассыпалась. Передо мной стояла женщина на грани безумия, у которой отняли самое дорогое.

— Я не могу смотреть в зеркало! — Крик сорвался на визг. — Не могу выйти к людям без этой проклятой тряпки! Я — урод!

Рывок — и сильные пальцы клещами вцепились в лацканы моего сюртука.

— Вы создали это, Саламандра. Вы, со своими чертежами и металлом. Втянули меня в эту гонку. И теперь вы обязаны всё исправить.

— Ваше Высочество… — пересохшие губы едва шевелились. — Я не врач. Беверлей…

— К черту Беверлея! Он умеет только штопать кожу! А мне нужно лицо! Мне нужна моя жизнь обратно!

Очередная встряска.

— Сделайте что угодно! Придумайте! Новую кожу, эликсир молодости! Вы же гений! Умеете творить чудеса — так сотворите одно для меня!

В этой мольбе, смешанной с яростью и слепой верой в мое всемогущество, сквозило требование невозможного.

— Верните мне возможность смотреть на мир без ужаса, Григорий! — шепот обжигал лицо. — Или я прокляну день нашей встречи. Уничтожу всё, что вам дорого. Сожгу завод. Сгною в тюрьме.

Оттолкнув меня, она отступила на шаг. Грудь тяжело вздымалась, словно после бега.

— Хотите видеть правду? Узнать цену вашей свободы?

Я открыл рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда смотрите.

Вскинув руки, Екатерина резким, лишенным всякого кокетства рывком сорвала вуаль и швырнула ее в угол. Бинты, которые наложил Беверлей, были скрыты красивыми черными кружевами. Она срывала все резкими движениями и я впервые не мог вымолвить ни слова. Я прирос к полу. Он повернула ко мне левую сторону лица.

Пламя свечей выхватило из темноты то, что осталось от былой красоты.

Передо мной была рана, разрушенная геометрия, живая карта боли. Левая сторона лица, от виска до подбородка, превратилась в месиво. Глубокий, багровый, еще не заживший рубец пересекал щеку, стягивая кожу и искажая идеальный овал. Второй рваный шрам шел от уголка глаза вниз, рассекая плоть. Вокруг них — сетка мелких порезов, следы осколков, навсегда впечатавшихся в живую ткань.