Сквозь линзу мир рассыпался на детали.

Кожа — воспаленная, отечная, даже синюшно-багровая. Она превратилась в сложный ландшафт после землетрясения. Края раны… Доктор Беверлей, надо отдать ему должное, сотворил чудо. В тех условиях, где он работал, швы наложены виртуозно. Ровные, плотные стежки черной шелковой нити удерживали ткани вместе. Нагноения нет — моя наука о спирте и кипячении сработала. Рана чиста.

Но угроза скрывалась глубже.

Через оптику открылась картина будущей катастрофы.

Ткани начинали рубцеваться. Организм, стремясь закрыть прореху, наращивал грубую, жесткую, неэластичную соединительную ткань. Микроскопические стяжки, белые нити фибрина уже начали тянуть здоровую кожу к центру раны, как паутина тянет лист. Вектор натяжения шел от скулы вниз, к углу рта. Другой вектор тянул кожу от виска к глазу.

Поведение остывающего металла: если неправильно закрепить деталь, форму поведет. Кожа сжималась.

Если оставить все как есть, если позволить природе идти своим чередом, через месяц этот процесс завершится необратимой деформацией. Рубец созреет, станет твердым, как веревка, и потянет за собой все лицо. Левый угол рта поползет вверх, в вечную, застывшую, злую усмешку. Нижнее веко вывернется наружу, обнажая красную слизистую. Лицо превратится в маску, в гримасу боли, застывшую в камне.

Да уж. Это открытия меня слегка встряхнуло даже.

Но сейчас процесс только начинался. Ткани еще мягкие, податливые. «Живые». Они поддавались воздействию.

Я перевел взгляд на мелкие порезы. В глубине одного из них, под коркой запекшейся крови, блеснула крошечная искра. Осколок стекла? Да ладно!

Мельчайшая пыль, которую не заметил врач. Она осталась там, как мина замедленного действия, готовая вызвать воспаление.

— Беверлей сшил вас на совесть, — пробормотал я, не отрываясь от осмотра. — Но он хирург, не скульптор. Закрыл дыру, но не подумал о форме. Спасал жизнь, не красоту.

— Что вы видите? — спросила она шепотом, боясь шевельнуться. В ее голосе слышалась едва теплящаяся надежда. Она поняла, что я не издеваюсь, работаю, ищу выход.

Я убрал перстень, нажав на пружину. Линза спряталась.

— Я вижу, что война не закончена, Ваше Высочество, — ответил я, разглядывая кожу. — Битва за ваше лицо только начинается. Главный враг сейчас — время. Ткани начали стягиваться.

Я указал пальцем на линию шрама, не касаясь ее.

— Здесь и здесь. Кожа тянет. Если мы ничего не предпримем, рубец деформирует лицо. Перекосит рот и глаз. Вы станете… другой.

Она пошатнулась.

— Значит… надежды нет? — прошептал она.

— Наоборот, — возразил я. — Процесс запущен, но он управляем. Пока рубцы мягкие, мы можем диктовать им свою волю. Заставить их застыть так, как нужно нам, а не природе.