— Вы говорите о надежде, мастер, но глаза вас выдают. Вы смотрите на меня как на разбитую фарфоровую куклу. Мусор. Осколки проще вымести, чем склеить.

Резкий разворот — и она уже у занавешенного зеркала. Пальцы вцепились в черный бархат, готовые сорвать покров, но страх победил и ткань осталась на месте.

— Правду, Григорий, — потребовала она, сверля взглядом темную материю, за которой пряталось отражение. — Только правду. Без этой вашей ювелирно-изящных утешений для слабых духом. Смогу ли я… вернуться? Стать той, кем была до этой проклятой поездки? Вернуться той, на кого смотрели с восхищением, а не с ужасом?

Лгать бессмысленно — она слишком умна. Она видела лица в зале суда, видела ужас в глазах матери.

— Нет, Ваше Высочество, — я не смог приукрасить реальность просто из уважения к ее мужеству. — Не сможете.

Плечи Екатерины дрогнули.

— Лгать не буду, — я сделал шаг вперед, не пересекая, впрочем, невидимой границы этикета. — Вернуть прежнее лицо, который знал весь двор, невозможно. Ни я, ни доктор Беверлей, ни лучшие светила Европы, ни даже какая-либо магия не сотрут эти следы. Ткань утрачена. Мышцы повреждены. Симметрия разрушена необратимо. Шрамы останутся. Они побледнеют, истончатся, но будут с вами до конца дней. Это факт.

Екатерина медленно и плавно повернулась ко мне. Лицо исказилось яростью, испепеляющей яростью женщины, у которой все отняли.

— Вы смеете… — шепот, переходящий в шипение. — Смеете говорить мне это? Вы, создавший эту машину?

Голос взлетел до крика.

— Вон! Убирайтесь! Видеть вас не желаю! Повешу! Сгною в крепости! Вы лжете! Молчать! Я не желаю слышать это все!

Рука метнулась к столу, пальцы сомкнулись на тяжелом серебряном подсвечнике. Она собралась в меня швырнуть этой штукой. Сумасбродка!

— Стоять! — гаркнул я, перекрывая истерику командным тоном. — Я сказал, что нельзя вернуть старое! Но я не сказал, что все кончено!

Она застыла с занесенным подсвечником в руке. Грудь тяжело вздымалась, в глазах блестели слезы бессилия.

— О чем вы? — прошипела она, медленно опуская подсвечник. — Вы же только что сказали, что я останусь уродом!

— Я такого не говорил. Возможна реконструкция, Ваше Высочество. Я бы назвал это — перерождение.

Я подошел вплотную, глядя на ее раны, все больше и больше убеждаясь в том, что появившаяся идея — единственный выход в данном случае.

— Послушайте меня, ювелира.

Я указал на великолепный перстень с изумрудом на ее пальце.

— Видите камень? Он совершенен. Чистая вода, глубина, цвет. Но знаете, что в природе идеалов почти не бывает? Что делает мастер, когда к нему попадает алмаз редкой величины, но с трещиной внутри? С включением? С дефектом, который нельзя вырезать, не превратив камень в пыль?