— Невозможно, — прошептала она. — Безумие.

— Искусство, Ваше Высочество. И единственный путь. Вы же хотите владеть будущим? Вы говорили об этом. Так вот, будущее не боится шрамов. Будущее делает их знаменем.

Молчание. Мыслительный процесс пошел. Я буквально слышал, как шестеренки в ее голове перемалывают информацию, примеряя новую роль королевы, диктующей моду даже на увечья.

— Новая форма… — повторила она медленно. — Как огранка для треснувшего алмаза.

— Именно.

Она подняла глаза. Все же она такая же сумасбродка, как моя безумная идея.

— Покажите, — выдохнула она. — Покажите, что вы придумали.

Да! Все же она уловила общий посыл. Нужно теперь убедить ее в том, что я вижу. И если получится — то она войдет в историю совсем другим человеком.

Я отодвинул в сторону пузырьки с микстурами и стопку писем. Массивный стол расчищен. Чистый лист плотной бумаги нашелся тут же. Я достал свою авторучку.

Екатерина внимательно наблюдала за мной.

Перо заскрипело по бумаге. Рука, «поставленная» штихелем, работала быстро, почти не глядя, по памяти восстанавливая каждую черту, каждый изгиб. Профиль — гордый, четкий, узнаваемый даже в наброске. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. До Венецианова, конечно, далеко, но схематично вроде похоже.

И поверх него — рваная, безжалостная линия шрама. Никакого смягчения и ретуши. Я зафиксировал всё как есть.

— Вот, — я развернул рисунок к ней. — Это то, что есть сейчас, Ваше Высочество.

Она вздрогнула. Рука дернулась к лицу, пытаясь закрыть его, но остановилась на полпути.

— Вы жестоки, мастер, — прошептала она. — Зачем?

— Я честен. А теперь смотрите, что мы с этим сделаем.

Я снова склонился над бумагой.

— Никаких венецианских масок — это превратит вас в комедианта. Никаких восковых протезов, стекающих на воротник от жара свечей. Мы создадим ювелирное изделие. Вторую кожу.

Ручка заскользила поверх линий шрамов, превращая хаос увечья в узор.

— Основа — золото. Или, еще лучше, платина. Тончайшая, ажурная конструкция. Металлическая паутина, дублирующая контуры лица. Да можно сотни вариаций придумать, люди будут гадать, что будет в этот раз.

Детали проступали на бумаге. Вместо грубого рубца рождалась изящная ветвь. Она повторяла изгиб шрама, частично закрывая его металлом, частично оставляя открытым, превращая дефект в часть композиции. Как прожилка на листе. Как трещина на драгоценном фарфоре, которую японские мастера заливают золотом, повышая цену изделия. Рядом я набросал варианты «прожилок», от ветки сакуры, до паутины кругопрядов.

— Смотрите. Здесь, у виска, линия начинается тонким стеблем, уходящим в волосы. Идет вниз, огибая глаз, и распадается на побеги, перекрывающие самые глубокие повреждения. А здесь, на щеке, превращается в стилизованное крыло птицы. Или в языки пламени.