— Ваше Императорское Высочество, до чая лучше снять. Кожа утомилась.

Екатерина Павловна поймала ее взгляд в зеркале.

— Есть раздражение?

— Сейчас взгляну. Если покраснение сильное, придется звать господина Беверлея. Возле рубца я сама ничего накладывать не рискну.

— Ты помнишь его запреты лучше него.

— Так ведь спрос потом с меня будет.

Лицо Екатерины Павловны смягчилось.

Аннушка отщелкнула замок у волос, перехватила боковую линию двумя пальцами и осторожно высвободила нижний край у виска. Отщелкнула крепление у брови. Украшение она положила на замшу в ящике. Набросив сверху ткань от случайных касаний, она склонилась над кожей. Слабое покраснение, без припухлости. Жить можно, но место крепления требовало покоя.

Прижав к виску прохладную влажную ткань, она выждала несколько мгновений.

— К вечеру спадет. На прием лучше взять свободный крепеж, чтобы ослабить натяжение у волос. Перед выходом все равно покажем Беверлею.

— Сегодня обойдемся без вуали, — бросила великая княгиня.

Аннушка убрав ткань, защелкнула ящик и перешла к корреспонденции.

Конверты кучкой лежали на столике. Послание от Марии Федоровны отправилось в самый низ — с утра такие письма только портят нервы. Тверское подождет до чая. От Валуевой пусть вообще полежит. Одно, без подписи на конверте, Аннушка оставила на самом виду: пусть Екатерина Павловна сама решает, вскрывать ли. От Григория Пантелеевича вестей не было. Отсутствие письма — тоже весть.

В коридоре зашушукались. Накрыв верхний конверт чистым листом, чтобы спрятать почерк, и поправив бархат на ящике с личником, Аннушка распахнула дверь.

Дуняша переминалась у порога: вроде и по делу прислали, а глаза так и рыскают.

— Анна Ивановна, простите, в левый сундук дорожное или чистое складывать?

— Дорожное. Марфа тебе это уже говорила.

— Говорила…

Девка замялась и передала Аннушке очередной пакет корреспонденции, видимо, петербурские вельможи пронюхали приезд.

— А в людской болтают, граф Толстой в дороге про вас часто спрашивал. Брешут?

Аннушка окатила ее ледяным взглядом.

— При госпоже таких разговоров не вести. Пойдешь к Прасковье, спросишь про простыни с синей меткой. Потом на кухню — чай через четверть часа. И чтобы больше с такими глупостями я тебя не видела.

Дуняша испуганно присела.

— Простите, Анна Ивановна.

Закрыв за ней дверь, Аннушка на секунду прикрыла глаза, сжимая ручку. Сплетня поползла по дому под видом девичьего любопытства. Вытравить такую заразу сложно. К вечеру эти перешептывания обойдут кухню, черную лестницу и двор.

Она вернулась к дорожным вещам, отложив письма местных дворян в отдельную кучку. Среди узлов лежала темно-синяя лента с помятым краем, что выпала у нее из рук на последней станции, когда нерасторопный слуга дернул чехол. Толстой поднял ее первым. Он протянул ленту и повернулся к кучеру. Взгляд у него был строгим, а вот движение бережным.