Разгладив помятый край, Аннушка спрятала ленту в шкатулку.

Счет к графу рос. Сегодня он здесь, а завтра сорвется по приказу, подставится под пулю или сгинет на долгие недели в компании Сперанского и прочих людей.

Толстой выбивался из привычного ряда дворян. Сладких речей он не вел, руки без повода не задерживал, ласкового барина из себя не строил. Заметив на станции, что она еле держится на ногах, посоветовал дать лошадям больше отдыха. Бросил это кучеру, даже не глянув в ее сторону. Остальные решили дескать граф бережет скотину. Куда там, простая уловка, чтобы дать ей перевести дух.

Отмахиваться от подобного внимания сложнее, чем от комплиментов.

Голос Екатерины Павловны вырвал ее из раздумий.

Быстро одернув рукав, Аннушка подошла к ней. Госпожа уже держалась иначе, во взгляде появилась собранность. Скоро начнутся приемы.

— Личник.

Аннушка принесла свободное крепление. Прежде чем защелкнуть замок, еще раз мазнула взглядом по виску — след явно бледнел. И все же после чая придется послать за Беверлеем. Пусть осматривает пока есть время.

Убрав выбившийся волосок, Аннушка отступила на шаг. Екатерина Павловна сама вгляделась в отражение. Главное правило камеристки: женщину нельзя выпускать в высший свет, пока она не убедится, что способна выдержать свой собственный взгляд.

— Хорошо, — наконец произнесла великая княгиня.

Спрятав инструменты и велев подавать чай, Аннушка выкроила себе несколько минут в передней. Успела сунуть письмо без подписи под кипу дорожных счетов, захлопнуть сундук с бельем и даже проверить углы на предмет забытых Дуняшей подносов.

Снизу донесся резкий, раздраженный мужской голос.

Толстой.

Отчитывал кого-то из слуг наверное, требовал не орать о его приезде на весь дом, будто на балу. Аннушка подошла к зеркалу. Поправила прядь у виска, смахнула невидимую пылинку с передника, выровняла жесткую манжету.

Голос на лестнице звучал все ближе. Только после этого она направилась к двери.

К дверям лекарской Аннушка подошла, сжимая в руке свернутую чистую ткань и короткую записку для Беверлея. После чая Екатерина Павловна намеревалась принимать визитеров, значит, требовалось сказать доктору про натертый висок. Ошибешься с установкой личника — госпоже предстоит вечер боли, а наутро какая-нибудь светская пиявка непременно разнесет по гостиным весть о дурном самочувствии великой княгини.

В служебной передней Беверлея пахло спиртом. Здесь на столике всегда лежали полотенца, сюда заглядывали по делу, камердинер за каплями, посыльный с конюшни с ушибом, горничные за притирками. Толстой смотрелся в этой дворовой суете инородно. Хотя держался граф так, будто лишней была сама прихожая.