Привалившись плечом к стене, он сжимал пухлый дорожный пакет. Наскоро сбитая с сапог грязь, серая пыль на обшлагах сюртука. С утра он успел смотаться куда-то, видимо, сдать донесения, наверняка с кем-то всласть поругался у двора — и вот притащился к англичанину. Причина, конечно, веская: Беверлей отвечал за здоровье Отряда в Архангельском. В пакете вполне могли лежать списки травмированных или запросы на лекарства. Такие бумаги лакеям не доверяют, но привезти их мог любой проверенный офицер. Толстой же приехал сам.

Заметив камеристку, он молча посторонился.

— Анна Ивановна.

— Граф. Беверлея нет на месте?

— Сказали, скоро будет. Я по архангельским делам.

Она сдержала усмешку, он будто оправдывался. Аннушка скользнула взглядом по пакету:

— Не терпит отлагательств?

— С бумагами после дороги всегда так: чем быстрее сдал, тем меньше к тебе вопросов.

Выглядит он величественно. И все-таки усталость в нем просматривалась.

— Вы сегодня обедали?

Толстой дернулся, явно собираясь отмахнуться, но вовремя прикусил язык.

— Чай пил.

— Чай — это вода с травой.

— Потом, успею.

— У вас все «потом»…

В любой другой комнате он бы осадил собеседника резкой шуткой. Но здесь перед ним стояла старшая камеристка и говорила явно не ради красного словца.

— Вы за мной следите?

Аннушка решила подшутит, скрывая улыбку.

— Усталый человек хуже соображает и быстрее звереет. Беверлей вам то же самое повторит.

— Это да, он может.

— Так не давайте повода.

Не дожидаясь ответа, Аннушка перехватила пробегавшего мимо поваренка — мальчишка тащил поднос с ломтями хлеба и кувшином сбитня.

— Петруша, ставь сюда.

Малец затормозил.

— Дык в людскую велели, Анна Ивановна.

— Еще снесешь. Этот на столик ставь.

Зыркнув на хмурого графа, Петруша сгрузил ношу и дал стрекача.

Толстой покосился на хлеб.

— Решили кормить меня в коридоре?

— Всего лишь оставлю здесь поднос. А брать или нет — воля ваша.

Она демонстративно направилась к окну, ожидая Беверлея. В отражении Аннушка видела как Толстой потянулся к кувшину. Отломил хлеб.

Аннушка улыбалась, заметив как он косится в ее сторону и откровенно разглядывает, делая вид что ест.

— Саламандра точно так же себя ведет, — заявила она. — Загоняет себя до полусмерти.

— Его для того и охраняют, чтобы не загнал себя.

— Охранять — одно дело. А перенимать дурные привычки — другое.

Сзади раздался тихий смешок, лишенный едкости.

— Вы это Беверлею скажите. Он с ним цапается чаще моего.

— Беверлей хотя бы ест по часам.

— На то он и врач. Кто-то же должен быть благоразумным за всех.

Колоть его дальше Аннушка не стала.