«Общая». Подсказка, чтобы уберечь ее репутацию от кухонных языков.

— Передам старшей горничной, — отозвалась Аннушка.

Толстой скрылся за дверью.

Аннушка подошла к столику. Передвинула поднос на край — Петруша заберет на обратном пути.

Ближе к вечеру Аннушка снова хлопотала в каморке возле лекарской. После осмотра великой княгини Беверлей оставил четкие указания, прежний тугой крепеж до утра не использовать, ткань для виска держать отдельно, а мазь для рук использовать по назначению.

Англичанина бесила въевшаяся привычка дворцовой прислуги заботиться о себе в самую последнюю очередь.

Разбирая у узкого стола дорожные мелочи, она перекладывала лекарский футляр госпожи в чехол. Пузырек с каплями отправился в гнездо с мягкой прокладкой. Работы оставалось мало.

Саднящая боль в пальцах утихала. Мазь Беверлея действительно помогала, и это почему-то злило. Выходило, Толстой не зря гнал ее к доктору. Ощущать его правоту было неуютно, словно теряешь почву под ногами.

Со стороны лестницы донеслись шаги. Она сразу поняла кто это по манере шагов. Ошибиться было невозможно. Однако у самого порога граф резко остановился.

— Анна Ивановна, — донеслось от двери. — Господин Беверлей просил вернуть.

На раскрытой ладони лежал кожаный мешочек с лекарской застежкой. С ним доктор приходил к Екатерине Павловне после чая.

Забрав его, Аннушка произнесла:

— Благодарю. Передам.

Ведь мог же спихнуть поваренку, Марфе, да кому угодно. Мог кликнуть горничную. Но притащил лично.

— Руки заживают? — спросил граф.

— Лучше.

— Доктор метал громы и молнии?

— Объяснил, чем чревата невнимательность к подобному.

— Значит, ругался. Только по-образованному.

Аннушка опустила мешочек на стол и обернулась:

— Граф, если это просто дорожная блажь — извольте остановиться прямо сейчас.

Толстой едва заметно вздернул бровь.

— Дух у меня обычно такой, Анна Ивановна, что от него люди сами шарахаются.

Ни грамма улыбки в ответ.

— Я обсуждаю не ваш дурной нрав.

Грудь графа расширилась — явно готовился выдать шпильку позлее. Но воздух со свистом вышел сквозь зубы. Маска насмешника дрогнула. Говорить скабрезную шутку он не собирался.

— Простите, — уронил он. — Сболтнул лишнего.

Камеристке требовалась ясность.

— Я постоянно на виду. У покоев, на черной лестнице, с письмами, с лекарем, у зеркал великой княгини. Стоит дворовым зачесать языки обо мне, как грязь неминуемо потянется к госпоже.

Толстой нахмурился. Кажется он собирался выдать нечто гусарски-успокоительное, но Аннушка не дала ему вставить и слова.

— Я не стану бегать по коридорам ради чужой забавы или прятать записочки, делая вид, будто вокруг слепые. Пустите дурной слух — вас пожурят за неосторожность. А меня смешают с пометом.