Взгляд Толстого уперся в половицы. Видимо, понял, что здесь любое слово обрастает сплетнями еще.

— Считаете, я просто играюсь? — процедил он.

— Не знаю. Возможно. А что случится, когда завтра вам наскучит эта игра.

Прозвучало как пощечина. Оправдываться Аннушка не стала, пускай лучше граф оскорбится сейчас, чем потом ей придется сгорать со стыда под хихиканье младших горничных.

Толстой поморщился.

— Все эти политесы я исполняю паршиво. Понятия не имею, когда принято таскать цветы, с какого боку подходить и как марать бумагу, чтобы не выглядеть идиотом. Ищете галантности — вы обратились не по адресу.

Аннушка растерялась. Тот ли это Толстой, которого «Американцем» кличут? Или он так играет? Но еще больше ее удивило то, что он добавил:

— Значит, слушайте внимательно. Водить за нос я вас не собираюсь. Выставлять на посмешище — тем более. Прикажете исчезнуть — развернусь и уйду, слово даю. И сделаю это не из равнодушия.

Веры в клятвы, обычной бабьей дурости, в Аннушке давно не осталось. Мужская божба вспыхивает, а потом развеивается. А этот даже не пытался сулить золотые горы, счастливый дом или защиту от интриг. Он сам ходил под смертью: сегодня здесь, завтра пуля Саламандры, послезавтра дела Сперанского.

— Екатерина Павловна для меня на первом месте, — тихо предупредила она.

— Понял.

— И мое время целиком зависит от нее.

— Услышал.

— Шмыгать по углам у черных лестниц я тоже не стану. Репутация госпожи дороже.

Толстой вскинул подбородок:

— Значит, углов искать не будем. Появится дело — приду официально. Потребуется сказать то, за что придется держать ответ, — скажу при свете, чтобы вам не пришлось краснеть перед дворней.

Аннушка поспешно отвернулась. Щеки налились румянцем.

Ей нужно было занять дрогнувшие руки. Схватив лекарский мешочек, она принялась ожесточенно теребить застежку. Боковым зрением отмечала: Толстой так и торчит на пороге. Шагни он внутрь — места в каморке предостаточно, — но граф упрямо не сокращал дистанцию.

— Мы говорим так, будто заключаем договор, — наконец произнесла она.

— Так точно.

Едва заметная улыбка все-таки прорвалась наружу.

Снизу донесся характерный шаркающий шаг Марфы. Аннушка рефлекторно схватила со стола ткань и пузырьки — идеальная мизансцена для чужих глаз: служебная передача аптекарских принадлежностей. Толстой, оценив обстановку, вжался в стену, открывая проход.

Лицо старшей горничной показалось в проеме.

— Анна Ивановна, к утряне ткань ту же стелить?

— Ее.

Марфа махнула головой, зыркнула глазами на Толстого, поклонилась и пошлепала дальше. Вцепиться сплетне было не во что.