— Имел.

— О чем же?

Анна поняла, что госпожа все знает. Ее осведомленность и интуиция всегда поражали камеристку. Аннушка не выдержала, ее будто прорвало.

— Я прямо сказала: если это дорожная блажь, пусть катится своей дорогой.

Екатерина Павловна легонько улыбнулась.

— Отрадно слышать это.

— Я помню свое место, Ваше Императорское Высочество.

— Дело не в месте. Напомнить о нем всегда найдутся охотники. Я хочу понять, осознаешь ли ты последствия своего выбора.

Аннушка невесело усмехнулась:

— Невелик у меня выбор.

— Оттого и швыряться им не след.

Камеристка вскинула голову, ее взгляд олицетворял упрямое достоинство усталого человека.

— Я не допущу бесчестья.

— Мое имя послужит мне щитом. А вас оно может и не укрыть. Толстой вытесан из грубого дерева. Вспылит там, где иной промолчит. Сорвется по приказу в пекло и решит, что своим исчезновением оказывает тебе милость. Возле него вьются люди, гибнущие без предупреждения. Это не сулит тихой жизни.

— У меня ее сроду не было.

Камеристка прошептала это с грустной улыбкой.

— Я насмотрелась всякого, — продолжила Аннушка. — И крови, и жалости, и барского шепотка по углам. Знаю, как легко господа двигают чужие судьбы, если чин позволяет. Резкости я не боюсь. Я боюсь стать забавой.

— А граф?

— А граф вовремя остановился. Мог бы прикинуться дураком и шагнуть дальше, но отступил. На игру не походит.

В памяти великой княгини снова всплыл Саламандра. Тот ведь тоже когда-то не перешел черту, не попытался сыграть на ее уродстве или отчаянии. Просто выковал инструмент и позволил ей самой выпрямить спину. Приказывать Аннушке выбросить офицера из головы было бы непростительной глупостью. Порой суровый человек рядом дает право крепко стоять на ногах.

— Вздумает вести себя дурно — пойдешь ко мне, — припечатала Екатерина Павловна. — Никаких слез в подушку. Мне.

— Слушаюсь.

— Возникнет надобность в разговоре — пусть ищет место, где чужие языки до тебя не дотянутся. Не сообразит сам — значит, гнать его в шею.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество. Я не предам вашего доверия.

— Свое не предай. Ступай.

Едва Аннушка прикрыла за собой дверь, ее тут же поглотила дворовая рутина: проверить воду на утро, переложить платок, отдать распоряжения горничным.

Оставшись в одиночестве, Екатерина Павловна стянула с плеч шаль. На столе громоздились бумаги — счета, петербургские пересуды, слухи о большой войне.

Аннушка повзрослела, вырвалась из-под крыла. От этой мысли почему-то защемило сердце. Все вокруг ломалось и перековывалось. Как бы ей хотелось быть простой Аннушкой, чтобы самой ковать свою судьбу. Но простое женское счастье обошло ее стороной. Значит, оставалось впрягаться в дело, тащить Тверь и готовить людей, пока Империя не умылась кровью за свою извечную неповоротливость.