Дождавшись, пока шорох юбок затихнет, граф глухо спросил:

— Неужели всегда приходится жить с оглядкой?

— Постоянно.

— А я, дурак, мнил, будто здесь ценят верность.

— Собачья верность без ума — прямой путь к плахе.

Толстой склонил голову, принимая этот безрадостный дворцовый закон.

— Дозволите проводить до лекарской?

Здравый смысл вопил: гнать немедленно. Но перед глазами стоял его силуэт. Человек, умеющий не переступать черту, заслуживал доверия.

— До дверей кабинета. Дальше я сама.

— Воля ваша.

Аннушка шагнула в коридор. Граф двинулся следом — на приличном расстоянии, подчеркнуто уткнув взгляд в пол.

На повороте пришлось остановиться.

— Дальше одна.

Толстой отбил поклон.

— До завтра, если сыщется повод.

— Если сыщется, граф.

Едва стук его сапог растворился на лестнице, Аннушка привалилась спиной к стене, вжимая в грудь кожаный мешочек. На лице расплылась счастливая улыбка. Пульс колотился бешенным ритмом.

Великая княгиня все мелочи подмечала.

Камеристка задержалась у лекарской самую малость, любая другая списала бы заминку на хлопоты доктора или неизбежную дорожную суету на лестницах. Но Аннушка ступала подчеркнуто спокойно. Убрав на место мешочек лекаря и разгладив бархат, она едва не забыла отставить баночку с мазью. Крошечный сбой.

Когда вечером Беверлей явился осматривать висок, дневная выдержка оставила Екатерину Павловну.

— Барон Саламандра предписывал в подобных случаях не затягивать узел до утра, — бормотал лекарь. — Оставим свободный крепеж. Если ломота усилится, личник придется снять полностью.

Имя Григория заставило ее сжать кулачки. Повсюду сквозила расчетливая воля барона, где ослабить давление, какой угол задать перед приемами, где довериться врачу. Законному мужу, Георгу Ольденбургскому, и десятой доли не было известно о ее боли и новой обретенной силе. Правильный и совершенно чужой человек. Багратион когда-то обжигал прямым пламенем войны. Но рядом с Саламандрой мерк даже князь. Григорий ковал саму суть завтрашнего дня, где Империи понадобятся станки, машины и мастера.

Не будь она Романовой, связанной кровью, она бы нашла этим мыслям иное применение. А так — личная жизнь давно заперта в сундук за ненадобностью. На ее месте возводились заводы и крепло влияние.

Выпроводив англичанина и сложив инструменты, Аннушка потянулась к столу.

— Анна Ивановна, задержись, — голос великой княгини остановил ее на полпути. — Присядь.

Камеристка опустилась на край стула.

— Граф Толстой наведывался к лекарю?

— Да. С бумагами по архангельскому отряду.

— И имел с тобой беседу.

Взгляд Аннушки скользнул по собственным коленям.