Кулибин юрко перемещался на своей коляске между столами, и одно его присутствие заставляло мастеровых работать лучше. Иван Петрович обладал редким даром, он чуял фальшь кожей. Он не тратил силы на борьбу с ленью, ведь нерадивого работника видно сразу, по вялой руке и блуждающему взгляду. Больше хлопот доставляли люди старательные, но самонадеянные. Один порывался сделать «красивее», другой вносил правки в чертеж «на свой взгляд», а третий гнался за скоростью.

— Если один стрелок привыкнет к определенной форме ложи, а другой получит иную, они нас помянут недобрым словом, — наставлял я мастеров.

Кулибин добивался единообразия во всем. Мое рабочее место находилось чуть поодаль. Здесь люди невольно переходили на шепот, работая среди тонких клапанов, притертых седел и кожаных прокладок. Прошка поначалу выводил каждый номер с чрезмерным усердием. Но позднее он втянулся и стал деловитым, делал на автомате все.

Как-то к нам попал узел, сопряженный с сосудом из второй пары. На первый взгляд работа казалась нормальной, и я уже готов был отложить деталь, но Прошка, сверившись с книгой, вдруг остановил. Я не стал его торопить; в такие моменты ученик должен сам решиться и переступить через авторитет мастера. Закусив губу, мальчишка развернул ко мне книгу и указал на строку. Выяснилось, что при первичной водяной проверке деталь дала небольшую осадку, а отметки о повторном испытании после правки не было. Кто-то ограничился короткой припиской: «внешне чисто».

Мастеровой, стоявший рядом, заметно напрягся, он явно злился на мальчишку, который посмел сомневаться в его труде. Я раскрыл линзу со своего кольца и, повернув металл к свету, обнаружил едва заметную царапину у самой посадки. В теплом покое она могла не дать о себе знать, но при резком перепаде давления или на холоде была бы утечка.

Без лишних слов, я отправил узел на переделку. Прошка сам внес запись о браке; его рука слегка дрожала. Хвалить его я не стал, в нашем деле похвала превращает норму в подвиг, а мне нужно было, чтобы он привыкал к ответственности.

К вечеру мы снова собрались в потайной комнате Юсупова. Александр Муравьев на рельефной модели усадьбы указал на участок за оврагом, защищенный естественным валом. Мы готовили режимный объект.

Толстой лично отбирал людей для первой пробы, игнорируя охотничьи заслуги. Его интересовали дисциплинированные. Раевский, кстати, попал в этот список. Он принял это назначение молча, видимо, осознав, что сейчас его главная польза — в точном исполнении приказа.

Иван продолжал свои занятия под навесом. Сидя на месте водителя в неподвижной машине, он осваивал порядок движений. Его явно раздражало, что на пути к цели теперь стояли медицинские ограничения.