В этом насупленном подростке уже проступал железный стержень: маниакальная тяга к строю, ненависть к бардаку и рефлекс карать за нарушение устава. Сама по себе эта черта — не порок. Государству нужны люди, умеющие жестко спросить за результат. Главное, не перемудрить с этим.

Разумеется, толкать речи о будущем я не стал.

— Искать крайнего нужно всегда, Ваше Высочество. Иначе любая служба сгниет за месяц. Однако если после показательной порки склянки остались на тех же местах, завтра жди трупа. Порядок должен работать на опережение беды.

Ламсдорф перевел взгляд с меня на Николая. Такая расстановка акцентов ему нравилась, да и крыть было нечем. Я не призывал миловать идиотов, просто учил не зацикливаться на поиске козла отпущения.

— А если этот лекарь опять начнет писать так? — не унимался Михаил.

— Значит, управляющий заставит его переписывать.

— Так он же взбеленится!

— И флаг ему в руки. Больному от оскорбленных чувств доктора ни холодно ни жарко.

Михаил тихо хмыкнул. Выскочило у меня фраза из будущего, но им она зашла.

Если я сейчас сам разжую мораль, весь эффект от урока пойдет прахом. Мальчишки просто заучат правильную формулировку и выкинут ее из головы. Вывод должен созреть у них самих — тогда есть шанс, что он приживется.

Ламсдорф хранил у стены гробовое молчание. Обычно такая придворная немота не сулит ничего хорошего, но сейчас она играла мне на руку. Генерал терпеть не мог мои методы.

Я молча сгреб реквизит в футляр.

— На следующем занятии займемся серьезным делом, — бросил я напоследок. — Более того, без помощи Ваших Высочеств мне один заказ не осилить.

Михаил радостно вскинулся, а Николай, как ни старался сохранить невозмутимость, все равно покосился на меня с неподдельным интересом.

Откланявшись и выслушав сухую реплику Ламсдорфа о времени следующего визита, я вышел в коридор. В классе остались двое пацанов, которые только что опытным путем уяснили: порка не чинит сломанную систему и никаких революций в сознании. Просто крошечный сдвиг в нужную сторону.

Карета ждала у подъезда. Кучер гнать не рисковал, питерские дороги раскисли, колеса вязли в жиже. За окном проплывала весенняя распутица. Извозчик материл дворника, бабы с корзинами жались к стенам, спасаясь от брызг, какой-то пацан в безразмерном кафтане волок дрова, путаясь в мокрых рукавах.

Столица занималась своими делами. Пока экипаж трясло на ухабах, из головы не шли ни Мария Федоровна, ни предстоящее пари, ни заказы. Перед глазами стоял Николай, застегнутый на все пуговицы, прячущий за агрессией обычный детский страх перед хаосом.