Я облегченно откинулся в кресле, когда внизу грохнула входная дверь. В коридоре рявкнул голос Толстого — короткий приказ слуге, тяжелые шаги по лестнице, и граф оказался в кабинете. Сюртук в пыли, на сапогах грязь, лицо серое от дорожной усталости.

Фигнер торчал у окна. Толстой увидел его сразу.

— А, тверской соглядатай на месте, — бросил граф, содрав перчатки. — Отлично. Не придется повторять дважды.

Толстой в своем репертуаре.

Я поздоровался с графом, мы обнялись.

— Федер Иванович, ты прямо с дороги?

— Сопровождал Екатерину Павловну. Ее Высочество в Петербурге. Велела передать пару слов, но сперва доклад по людям. Иначе так и будешь потом воображать пожар в Архангельском.

Хамство у графа всегда выходило с каким-то заботливым оттенком. Полезный навык.

Чертежи скрылись под чистым листом.

Граф уселся в кресло. Церемонии между нами давно испарились за ненадобностью.

— Тверь стоит, — выдохнул он. — Завод коптит. Мастера собачатся, купчина ворчит — словом, процесс идет. Вот начнут друг другу патоку лить — тогда и паникуй.

Ёмко. Говорю же — в своем репертуаре.

— Кулибин?

— Брюзжит на сырость и на молодняк, а недавно вон табакерку отчитал. Анна Ивановна сочла: раз старик с вещами ругается, значит, вполне себе жив-здоров.

Я отложил ручку, не поднимая глаз.

— Анна Ивановна у нас к Кулибину лекарем заделалась?

— Заметила, что старик осунулся. Велела всучить ему похлебку. Тот поорал для приличия, но миску выскреб.

Я так понял, что Катишь была в Архангельском и довольно долго, раз такие детали имели место быть. И чем больше я слушал Толстого, тем больше удивлялся странности. Граф вещал, а в памяти держал Аннушку. Кто что подал, да как распорядился. Для человека, привыкшего до мелочей запоминать расположение стрелков под огнем или брешь в показаниях, такое внимание к женским хлопотам о похлебке выглядело аномалией.

— А отряд как?

— Палят потихоньку. Свежую кровь пока не нанимаю — старые-то языком метут как помелом. Стреляют метко, а вот болтают много. Мирон с книгами управляется сносно, но лезет в мужицкие разборки. Недавно сунулся между мастеровыми, так Анна Ивановна мигом выставила его кашу доедать. Заявила, что Империя не развалится, пока ребенок нормально не пообедает.

Я поднял взгляд на Толстого. Граф сообразил, что снова ляпнул ее имя, и раздраженно смял перчатку.

— Чего уставился?

— Да так. Просто Анна Ивановна, судя по всему, наводит порядок эффективнее десятка солдат.

— Она просто языком чешет меньше них.

Фигнер у окна издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. Толстой тут же вызверился на него: