Две светошумовые гранаты, брошенные профессионально, с задержкой в полсекунды, влетели в комнату.
Я мгновенно отвернулся, закрыл глаза и открыл рот, чтобы не лопнули перепонки, но даже так вспышка резанула сквозь веки, а грохот превратил мозги в кашу.
— РАБОТАЕТ ФСБ! ОРУЖИЕ НА ПОЛ! МОРДОЙ В ПОЛ, СУКА!
В дыму замелькали красные лучи лазерных целеуказателей. Спецура влетала в помещение, как черные, безликие тени. Игнат, ослепленный и оглушенный, с криком вскинул пистолет, пытаясь стрелять вслепую в облако дыма.
Короткая, злая очередь. Три хлопка.
Игнат рухнул замертво, забрызгав кровью стену.
Я сделал шаг назад, поднимая руки с пистолетом, чтобы бросить его на пол, всем своим видом показывая сдачу.
Я не собирался с ними воевать.
Моя война закончилась.
Но в дыму, в хаосе штурма, когда у бойцов адреналин бьет через край, одно неверное движение — это приговор. Кто-то из штурмовой группы увидел огромный, лысый силуэт с пистолетом в руке.
Сухой хлопок.
И меня словно кувалдой с размаху ударили в левое плечо.
Удар был такой чудовищной силы, что меня просто развернуло вокруг своей оси и швырнуло на пол.
В глазах вспыхнули сверхновые. Горячий, обжигающий металл прошил плоть и вышел навылет.
Я рухнул на бетон, задыхаясь от боли. Дыхание перехватило. В нос ударил запах пороха, горелой изоляции и моей собственной крови.
Тут же на мою спину обрушилась тяжесть. Чей-то ботинок жестко впечатал меня щекой в холодный пол. Колено уперлось в позвоночник.
— Лежать! Не дергаться! Руки за спину!
Мою правую руку рванули назад. Левую, пробитую пулей, дернули так, что из горла вырвался хриплый, глухой рык боли. Металлические наручники с лязгом защелкнулись на запястьях, впиваясь в кожу.
— Чисто! — крикнул кто-то над головой.
Я лежал щекой на грязном бетоне. Левое плечо горело огнем, кровь толчками, теплыми струйками стекала по ключице, пропитывая черный свитер и собираясь в лужу перед моим лицом. Боль пульсировала в такт сердцу.
Меня грубо вздернули за шкирку и поставили на колени.
Мутило.
Я моргнул, сбрасывая пелену с глаз.
Прямо напротив меня, в таком же положении — на коленях, со скованными за спиной руками, с разбитым в кровь лицом — стоял Мирон. Его дорогой пиджак был порван. Вокруг суетились люди в черной броне с нашивками ФСБ, кричали команды, паковали выживших охранников.
Мирон поднял на меня взгляд. В его глазах была абсолютная, концентрированная ненависть. Он понял. Понял, чьих это рук дело.
А я…
Я смотрел на него, чувствуя, как по руке течет кровь, и впервые за много месяцев не чувствовал ничего. Ни ярости. Ни паранойи. Ни напряжения.