«Отвисла челюсть».
Я давно встречал это выражение в различных книгах и всегда считал дурацким, давно истёртым штампом, которые не имеет ни малейшего отношения к реальности. Нечто вроде живота, который урчит, когда герой литературного произведения испытывает голод (хотя в действительности это скорее признак несварения). Но теперь всё изменилось. Теперь я действительно почувствовал, будто у меня отвисла челюсть. Будто мне её сломали, и она в любой момент может свалиться на мои колени.
В этот момент все мои тревоги — судьба мира, вселенной, Они, моё прошлое, — стали напоминать дурной сон перед лицом беспощадной реальности; перед лицом четырнадцатилетней девочки, которая говорила уверенным голосом, и при этом не смела посмотреть в мои глаза и до белизны в костяшках сжимала собственные коленки.
Наконец я мотнул головой, пришёл в себя и сказал:
— Таня это… Это не главное…
— А что главное?
— Ну, для начала…
— Ты меня любишь?
И снова бах. Только я стал подниматься на ноги (фигурально), как девушка зарядила мне ногой по коленке.
— Не как племянницу, — быстро прибавила Таня. — Или сестру, или дочь. Ты любишь меня по-настоящему? Как женщину?
Я поморщился. Таня смотрела своими большими чёрными глазами прямо на меня. Вид её личика, одновременно уверенного и отчаянного, словно полоснул меня по сердцу.
Я прикусил губы.
Я не мог отшутиться, не мог соврать; теперь — особенно теперь — это было неправильно.
Она требовала ответа.
В этот момент я сам почувствовал себя четырнадцатилетним ребёнком, который столкнулся с величайшим кризисом в своей жизни.
Мой взгляд невольно обратился на дверь. И почему Аня так долго возится? Могла бы вернуться. Прямо сейчас. Прямо в эту самую секунду. Если она это сделает, я всю свою жизнь буду ей благодарен.
Но шли секунды, и дверь оставалась закрыта. Я был лицом к лицу с Таней, которая, не мигая и сжимая коленки, требовала от меня ответа.
Что же мне сказать? Что вообще нужно говорить в такой ситуации, чтобы… нет. Я остановил себя. Всё это время я пытался подобрать правильный, единственный верный ответ, который вернёт происходящее в привычное русло. Но может быть это было неправильно? Может всё это время я обманывал и мучал Таню? Может я сам был виноват, потому что до этого момента ни разу не ответил на её вопрос? И поэтому, сам того не замечая, я лелеял в ней надежду?
Передо мной мелькнули тысячи картин. В некоторых я завязывал волосы девочке, которая, понурив голову, сидела передо мной. В других она улыбалась мне ослепительной улыбкой, по которой пробегали лесные тени, или, не отрывая взгляда, смотрела телевизор.