— Теперь последнее, наконец-то.
Форлемей повязывает Менсону пестрый шейный платок и надевает камзол — алый, с непомерно огромными галунами и вензелями. Так мог бы нарядиться ребенок, желающий изобразить генерала.
— Причесать бы тебя…
Форлемей погружает расческу в серые с сединой космы шута, делает несколько движений. Менсон подвывает от боли.
— Тьфу, напасть! Что ты только ночью делаешь? Весь свалялся, как пакля!
Форлемей совершает еще попытку, Менсон снова скулит. Адъютант бросает расческу и нахлобучивает шуту на голову широкополую шляпу.
— Вот. Так, вроде, не видно.
Менсон хмурится и осматривается в поисках колпака. Он не любит ходить в шляпе: под полем — будто в сумерках. И не слышно звона бубенцов, без него как-то неуютно.
— Неа, не надейся, сегодня никакого колпака. Там ветер, без шляпы последние мозги выстудишь.
Он застегивает на Менсоне камзол, вдевает запонки в манжеты, поправляет платок на шее.
— Готов. Теперь не стыдно его величеству показаться.
Форлемей откидывает полог шатра, и оба выходят на свет.
Крупное пустынное солнце стоит на полпути к зениту. Оно уже нагрело бескрайние просторы Надежды, и порывистый ветер несет с запада лоскуты сухого тепла. Продолговатая долина наполнена людской разноголосицей, шарканьем шагов, конскими всхрапами, перезвоном железа, хлопаньем ткани на ветру. Багровеют шатры, полощутся флаги, куда-то бегут солдаты, кто-то управляется с телегой, кто-то катит бочку, с копытливым стуком проносится верховой курьер. Оглушенный этой суетой, Менсон запрокидывает голову, ищет взглядом покоя. Скалы, окружившие долину, усыпаны руинами. Разрушенные домики лепятся к склонам, заполняют террасы. Некоторые здания встроены прямо в скалу, входы открываются черными жерлами в глубину породы. На вершине утеса маячит огрызок башни. Когда-то здесь был город — пристанище пиратов Крайнего Моря. Они не подчинялись ни Короне, ни герцогам Надежды, не знали над собой другой власти, кроме ветра и волн. Своим убежищем они выбрали эту долину, куда не было иного пути, кроме морского… Больше нет ни пиратов, ни города. Остались лишь руины на скалах и бухта Секрет, едва заметная с моря. Менсон сводит взгляд вниз, вдоль долины, нащупывает мягкую пенистую синь.
Бухта изменилась с вечера: теперь ее всю, сколько хватает глаз, пятнают цветы парусов.
— Вот и дождались, — говорит Форлемей. — Шиммерийцы прибыли. Здравствуйте.
* * *
Как выглядит триумф? Менсон Луиза рода Янмэй всегда хотел знать это.
Он испытал в жизни все — от алмазных вершин почета до унижения более смрадного, чем жижа в выгребной яме. Но вкуса триумфа не пробовал никогда. Много лет назад, когда еще не носил колпака с бубенцами, он надеялся испытать этот вкус. Теперь Менсон лишился амбиций. Увидеть чужой триумф — было бы вполне довольно для дворцового шута.