— Джоакин Ив Ханна с Печального Холма.
— Что ж, приятно познакомиться, Джоакин Ив. А мы, значит, называемся…
Копейщики сообщили имена, и старший спросил:
— А Печальный Холм — это, брат, где? В какой части Альмеры?
— Не в Альмере. Здесь, в Пути. Знаете Холмогорское епископство?..
— Хо! Знаем, чего не знать! Стало быть, ты нам земляк?
— Вроде того.
— Потому и спрашивал, не тронули ли северяне Холмогорье?
— Потому.
Солдаты переглянулись меж собою. Старший снова спросил:
— А вот Ив Ханна — это тебя по матери и по бабке?
— Так и есть.
— Ты лорденыш?
— Сын рыцаря.
— А сам как — рыцарь, сквайр?
— Нет. Простой путник.
— Вассальную присягу давал?
— Нет.
— То есть, ты не лорд и не вассал, и не рыцарь, и не сквайр?
Путник раздраженно сверкнул глазами:
— Да что ты прикопался? Я же сказал: нет, простой парень! Коли тебе сквайра подавай, то иди ищи сквайра! Сам же меня за стол позвал…
Копейщик широко улыбнулся:
— Нет, брат, совсем наоборот! Сквайры и рыцари нам не нужны, а простой парень из Холмогорья — как раз в пору!
Неуклюжим движеньем он смахнул с лавки плащ бродяги вместе со спрятанным кинжалом. Путник вспрыгнул на ноги, и тут же поднялись двое солдат, схватили копья.
— Видишь, какая штука, — сказал старший. — По приказу его светлости Лабелина мы набираем крестьян в ополчение. Защищать, брат, нашу столицу от мерзлых задниц. Восьмерых парней сегодня уже взяли, а нужно десять. И ты, брат, нам по всем статьям подходишь: рожден в Холмогорье, службой не занят, присягой не связан, шатаешься без дела. Принимай поздравления, Джоакин Ив Ханна: отныне ты — боец пехоты его светлости.
Стрела
Конец октября 1774 г. от Сошествия
Окрестности Дойла
В октябре 1774 года дороги, ведущие с севера Южного Пути, от Близняшек, на юг, к Лабелину и Землям Короны, заполнились людьми. Война всполошила их, согнала с насиженных мест и бросила в странствие. Многие вольные крестьяне, имевшие клочок земли да какое-никакое хозяйство, предпочли остаться, несмотря на войну. Жили при лордах-путевцах — глядишь, и под северянами выживем. А идти — куда? Можно подумать, нас где-то ждут с хлебом-солью… Но немало нашлось и тех, кто рассудил иначе. Жизнь и так — одна беспросветная пашня, а тут еще война. Путевцы, северяне… потом, глядишь, еще искры явятся. А кто бы с кем ни бился, страдать все равно нашему брату — крестьянину. Коли не убьют и не ограбят, то заберут в войско. Ну ее во тьму, такую жизнь! И люди пускались в странствие, надеясь найти места, не тронутые войною.
На свою беду, нищие крестьяне в худых башмаках, отягощенные пожитками, шли куда медленней, чем вымуштрованные, закаленные солдаты северного герцога. Получалось, что беженцы двигались по следам наступающего войска и вместо того, чтобы спастись от войны, приходили как раз туда, где она бушевала с полной силой. Приближаясь к городу Дойлу, беженцы все чаще слышали от местных крестьян: