Он снова и снова вспоминал эту гадину, упивался мерзостью ее душонки, такой же гнилой, как лицо. Выплескивал на нее одну свою ненависть ко всем обидчикам: сквайрам, егерям, констеблям, судьям, солдатам, архиепископу… Горько сожалел о том, что в первую же ночь не сорвал с нее платок и не увидел подлинное лицо чудовища. О, тогда он не няньчился бы с нею! Она бы не посмела даже голоса поднять. Ходила бы на цыпочках, пылинки с него сдувала, лишь бы не бросил! Тупой Южный Путь⁈ Как только твой язык повернулся! Гнилая Альмера. Червивая Альмера! Как тебе такое? Вот уж правду говорят: лицо человека — отраженье души! Боги не зря заклеймили тебя: внешнее уродство теперь в полном согласии со внутренним. Никто больше не обманется в тебе, как я!..

Между делом, Джо подивился одной странности: будучи с нею, с аланис, он не трусил. И не колебался, и не подхватывался средь ночи от каждого шороха! Ни на миг не вздрогнул — ни в засаде, ни в замке Блэкмора, ни после, хотя положенье и тогда было отчаянным. Почему так? Что переменилось? Мелькнула мысль: не в том ли дело, что ее упрямства хватало на двоих? А теперь, оставшись один, он лишился… Очень не понравилось ему это объяснение, и Джо быстро нашел другое. Все дело — в ее обмане. Он был готов пожертвовать собой ради прекрасной леди из «Голоса», а уж умереть вместе с нею, и рука об руку взойти на Звезду — почел бы за счастье. Но умереть из-за… вот этого… существа? Из-за лютой мегеры, которая в грош его не ставит⁈ Нет, очень горько, до тьмы обидно было бы так умереть. Только не из-за нее! Боги не могут быть так жестоки!

Тогда он вспоминал Полли. Все чаще вспоминал, когда ночами, канавами, задворками, трущобами пробирался на восток, к родному Южному Пути. Вспоминал, и слезы накатывались на глаза. С нею ведь было то же самое — такая же чудовищная несправедливость: подонок Хармон остался жить, а, она, невинная, легла в могилу. Почему так выходит? Зачем боги мучают тех, кто ни в чем не виноват⁈ Отчего Хармон выбирается живым из гроба, аланис с полпути к Звезде приползает обратно на землю — будто без них здесь мало дряни! А Полли — здоровая, красивая, добрая, милая — за один миг… Эх!..

На краденом коне Джоакин объезжал Смолден, виденный весною, и уже не мог сдержаться — то и дело утирал глаза рукавом. Ведь хуже всего не то, что боги несправедливы, а то, что он сам, Джоакин, такой! Это же он бросил Полли. Еще прежде ее смерти охладел к ней, променял на… теперь и подумать горько, на кого. Прельстился лживым блеском, мишурой — дурачина из дураков! Вот если бы можно было вернуться назад, в месяц март, в те дни, когда он ехал этою же самой дорогой!.. Тогда совсем иначе все сделал бы. Крепко схватил бы милашку и любил всем сердцем, и никогда ни на шаг от себя не отпускал. Говорил бы ей каждый день: «Ты моя самая-пресамая леди! Я знаю совершенно точно: ты — лучше любой герцогини на свете!» Она бы, конечно, смеялась и не верила, а он бы говорил: «И пусть. Можешь не верить, но я все равно буду любить тебя. И знаешь, почему? Потому, что никто во всем мире не достоин любви больше, чем ты!» Слезы душили горло…