— Давай, кузен, сотрем их в порошок! — бодро бросил Деймон.
А что ты скажешь? — неслышно спросил Эрвин у тревоги.
Послушай их, — ответила альтесса, — иди на Лабелин. Сокруши, разбей, уничтожь. Одержи триумф!
Да?
Нет, дурачок, я смеюсь над тобой! Конечно, не иди. Это риск, жуткая опасность, тебя разобьют, как щенка. Пять полков приедут по рельсам и ударят, когда ты не ждешь. Ты слеп, ты беззащитен! Иди назад, встречай Нортвудов!
То есть на Дойл?
Нет, дорогой мой, о боги! Конечно, нет! Посомневайся еще, подумай, потяни время — ты столь чудесно это умеешь, так изящно! Выдумай какие-то еще переговоры, выпей вина, пообжимайся с девицами… Нет, я ни капли не ревную, о чем ты! Моя радость, ты все делаешь правильно! Помедли еще, заройся в сомнениях — это неминуемо приведет к победе!
Тьма, тьма! — Эрвин стиснул кулаки. — Я не могу так… от меня зависят двадцать тысяч жизней…
Да, да, вспомни об этом — поможет принять решение!
Мне нужен совет. Посоветуйте!
Они и советуют, милый. Да как старательно!..
Нет, не то, не так! Не стойте на своем, не давите, как бараны. Поймите меня. Услышьте мои сомнения. Примите всерьез, учтите в своих расчетах. В атаке на Лабелин я не вижу подвоха, и это пугает! Подвох должен быть! Поймите, что должен! Поймите, почему страшно бросаться в бой, когда путь чист!
Хочешь, чтобы услышали? Так скажи им! Скажи о сомнениях, и о страхе тоже.
Проклятая тьма!..
Вот именно. Лорд Ориджин не сомневается и не боится. Лорд Ориджин идет прямиком на врага и крушит! Давай, как весною, в отцовской светлице. Сделай, что должен. Разожми зубы, скажи: «Мы идем на Лабелин!»
Эрвин стукнул костяшками по столу — как раз по голубой Дымной Дали на карте. Поднял глаза к полководцам.
— Милорды, готовьтесь в поход. Завтра выступаем… на Дойл.
Колпак
14 октября 1774 г. от Сошествия
Фаунтерра
Когда арестованных вывели, Менсон открыл глаза. Клочья черного тумана еще плавали в воздухе, оседали пеплом на лицах гвардейцев, министров, секретарей, на плечах и груди владыки. Но теперь было можно дышать, и Менсон жадно расправил легкие.
Он всеми силами сдерживал дыхание последние восемнадцать минут. Черный туман слишком плотно заполнял залу, и Менсон старался не впустить тьму в свое тело, потому жмурился и стискивал зубы. А до того, избегая взглядом женских лиц, рассматривал часы: бронзовый диск циферблата, оплетенный змеиными телами, будто венком. Так он и засек время: восемнадцать минут.
Хлопья сажи парили на свету, ложились мягко, будто черный снег. Комната казалась пепелищем, люди — скульптурами из угля. Когда кто-то начинал говорить, крупицы золы срывались с его губ и вспархивали облачком ото рта, как зимнее дыхание.