— Вы кто будете, братья?.. — осторожно спрашивали их беженцы и получали поразительный ответ:
— Из Дойла мы.
— Вас же нетопыри перебили!
— Как видишь, нет.
— И город не сожгли?
— Вон он, город. Слава Праматерям, целый.
— А здесь… вот это все… что такое творится? Никак, ярмарка?
— Турнир. Северяне будут резать друг друга. Мы пришли посмотреть.
— Турнир?.. Что, правда? Рыцарский турнир⁈
Беженцы шли дальше, вглубь поля, и видели уже и ристалище, и трибуны, и флаги рыцарей-участников — а все не могли поверить. Всякого они наслышались о герцоге-мятежнике: и страшного, и мерзкого, и хорошего, и чудесного, но такого не ждали даже от него. Устроить праздник в самый разгар войны!.. Обезумел он, что ли⁈
— Чего пялитесь? — спрашивали их солдаты-северяне. — Пришли смотреть — ступайте вон туда, бои в полдень начнутся. А хотите жрать — в очередь к тем шатрам.
Есть, конечно, хотелось. Очередь к кухне имела внушительную длину, и тому было объяснение: северяне кормили бесплатно! Всякий, кто пожелает, мог получить миску каши с кусочками сала и кружку вполне пристойного эля. Утолив первый голод, беженцы снова занимали очередь. Наесться бы впрок — кто знает, когда еще доведется поесть горячего. Иные даже выворачивали наизнанку куртки, надвигали шапки на глаза, чтобы не быть узнанными, и становились в третий раз…
А потом, осоловелые от сытости, искали, где бы присесть или прилечь. И, вроде бы, несподручно глазеть на празднество северян: ведь это из-за них, мятежников, все беды начались! Но с другой стороны, отчего не поесть, если бесплатно?.. И отчего не посмотреть, коли есть на что? Тут певцы, там плясуны на ходулях, тут лучники стреляют, там мечники рубятся, а там вон, на сцене, целый театр творится. Когда еще такое увидишь!.. Хоть что-то хорошее от этой проклятой войны…
И беженцы оставались. Кто на пару часов — увидеть бой и представление; кто на день, а кто и на два. Бесплатные харчи на дороге не валяются…
* * *
Какого черта ты делаешь⁈
Вопрос, заданный молча, не становится менее выразительным. Пожалуй, без слов он звучит даже громче.
Какого черта ты делаешь, Эрвин София⁈
Верхний Дойл сдался две недели назад. Штурм не потребовался — хватило двух дюжин изрубленных тел и сотни рыдающих женщин. Расчет оправдался. У каждого из полутора тысяч пленников Эрвина был кто-нибудь там, за стенами Верхнего Дойла: друг, брат, жена, дочь… И ворота открылись, вооруженный гарнизон Дойла ушел на юг, в Лабелин, а Эрвин отпустил пленников. Город, теперь подчиненный северянам, начал опасливо зализывать раны.
«Какого черта ты делаешь?» — говорили лица военачальников на следующий день, когда Эрвин, гарцуя на вороном коне, вскричал перед лицом войска: