Когда упражнение закончилось, площадка встретила результат неожиданной тишиной. Несколько групп провалились почти сразу, некоторые сумели удержаться до самого конца, а наша тройка оказалась одной из немногих, кто завершил испытание полностью. Егор облегченно выдохнул и впервые за все занятие широко улыбнулся, признаваясь, что уже был уверен в очередном провале. Я только покачал головой, чувствуя приятную усталость, которая появлялась не после тяжелой физической работы, а после долгой концентрации. Бельский же выглядел так же спокойно, как и утром, будто ничего особенного сейчас не произошло. Именно это спокойствие снова бросилось мне в глаза. Александр радовался не победе, а тому, что сумел подтвердить какую-то собственную мысль, известную лишь ему одному.

Когда студенты начали расходиться, Виктор Андреевич неожиданно окликнул именно нас троих. Он не стал хвалить за лучший результат и не говорил громких слов о таланте. Вместо этого преподаватель спокойно заметил, что сегодня мы впервые перестали пытаться доказывать друг другу, кто сильнее, и именно поэтому смогли закончить упражнение. Затем его взгляд ненадолго задержался на Бельском, после чего он перевел его на меня. Лавров едва заметно кивнул, словно окончательно убедился в чем-то важном, и коротко произнес, что со следующей недели задания станут значительно сложнее. После этих слов он развернулся и ушел, оставив нас переглянуться без единого слова. Почему-то именно эта короткая фраза прозвучала тревожнее любого предупреждения.

К вечеру Академия постепенно успокоилась. После насыщенной практики даже самые шумные первокурсники двигались значительно медленнее обычного, обсуждая не столько собственные успехи, сколько чужие ошибки и особенно тот момент, когда несколько троек сумели удержать общую линию Потока. За ужином разговор неожиданно снова вернулся к Башне. Кто-то уверял, что преподаватели сегодня выглядели слишком напряженными, чтобы вчерашняя вспышка оказалась обычной случайностью, другие уже устали строить догадки и предпочли обсуждать предстоящие занятия. Я почти не участвовал в разговоре. Все мое внимание постепенно смещалось к совершенно другой мысли. С каждым часом момент, указанный в анонимной записке, становился все ближе.

После отбоя общежитие погрузилось в непривычную тишину. Исчезли шаги в коридорах, стихли разговоры за стенами, даже старые деревянные лестницы перестали скрипеть под чужими ногами. Я еще несколько минут сидел на кровати, позволяя себе последний шанс отказаться от этой затеи. Любой здравомыслящий человек сейчас просто лег бы спать, а утром показал письмо ректору или хотя бы Егору. Однако чем больше я пытался убедить себя поступить именно так, тем сильнее понимал, что уже сделал выбор еще вчера вечером. Я тихо поднялся, накинул форменную куртку и бесшумно вышел из комнаты.