— Мира… — его голос прозвучал прямо у уха, низко, с хрипотцой, почти предостерегающе. — Если так пойдёт, я не смогу тебя просто размять.
Я обиженно хмыкнула, прикусив губу до боли, но не ответила, боясь, что из груди вырвется ещё что-то, более откровенное.
Его пальцы продолжили двигаться — вниз, по рукам, к спине, заставляя мурашки бежать по коже. Потом он спустился ко мне на ступень и положил мои ноги к себе на колени. Каждое прикосновение к уставшим мышцам отзывалось тёплой, разливающейся волной где-то в глубине живота. Но когда его пальцы, скользкие от мыла, добрались до внутренней, нежной стороны бёдер, он замер.
Глубокий, шумный вдох. Потом — резкий, сдавленный выдох, словно он с огромным трудом сдерживал себя. Он закрыл глаза на секунду, но продолжил, его движения стали медленнее, осторожнее, почти робкими, но от этого они только сильнее, нестерпимее разжигали огонь внутри меня.
Я стиснула зубы, впиваясь ногтями в свои ладони, чтобы не застонать снова. Но когда его пальцы снова скользнули по коже, ближе, ещё опаснее ближе к самому сокровенному, я не выдержала — приоткрыла рот, встретилась с его взглядом…
Его глаза пылали тёмным огнём. В них читалась такая же яростная борьба, такое же всепоглощающее желание. Он стиснул зубы, его челюсть напряглась, а пальцы впились в мои бёдра так крепко, что должно было остаться по пять белых отпечатков…
И вдруг — он резко оторвался, отпрянул, словно обжёгшись о мою кожу.
— Хватит, — его голос звучал хрипло, почти как рычание загнанного зверя. — Думаю, я достаточно тебя размял.
Он отстранился, но в воздухе осталось висеть напряжение, густое, осязаемое, как предгрозовая тишина, заряженная молнией…
Сердце бешено колотилось в груди, а в горле стоял ком — так сильно, так горько хотелось плакать от несправедливости этого обрыва. Я глубоко, прерывисто дышала, наблюдая, как он с видимым, почти физическим усилием отодвигается, преодолевая незримую силу, притягивающую его обратно ко мне.
Он закрыл глаза, запрокинул голову на край купели, обнажив напряжённую, пульсирующую жилкой линию шеи. Его голос, когда он заговорил, прозвучал неестественно ровно:
— Мира, иди оденься. Я ещё немного побуду здесь… Потом присоединюсь к ужину.
— Но я… — мои губы дрогнули, а пальцы непроизвольно впились в шершавый край купели, не желая отпускать это место, эту близость.
— Мира. Пожалуйста, — он произнёс это сквозь стиснутые зубы, и в этом слове слышалась не просьба, а отчаянная мольба.
Я сжала губы, кивнула, хотя он этого не видел, и медленно, нехотя поднялась. Вода с тихим, печальным плеском стекала с тела, но я даже не почувствовала прохлады — внутри всё еще пылал пожар, разожжённый его руками.