А что, если я уже сошёл с ума? Может, никаких цепей нет. Может, я давно лежу где-то в забытом склепе, а мой разум медленно пожирает сам себя…
Но хуже галлюцинаций была тишина.
Она заползала под кожу. Липла к нёбу, как прогорклый мёд. Шуршала в углах, будто тысячи невидимых насекомых точили мои кости изнутри.
Я начал шептать. Сначала просто слова. Потом — имена: Леама, Карион, Ведьма. Потом просто звуки, ругательства, бессвязные обрывки песен. А однажды закричал, пока горло не разорвалось в клочья хриплой, кровавой болью — лишь бы не слышать, как эта тишина смеётся надо мной.
Иногда… мне чудилось дыхание за спиной. Тихое, влажное.
Я оборачивался, сердце колотилось где-то в горле.
Никого.
Только тьма.
Только я.
И звук собственного сердца, бьющегося в такт паническому безумию.
А потом он пришёл снова. Как тень. Тихий, бесшумный, неосязаемый. Стоял там, где сейчас растекается лужа от протекшего ведра, и смотрел сквозь меня — будто я был всего лишь пятном на стене, случайной трещиной в камне.
Я сжал кулаки до хруста костяшек, вспоминая тот разговор.
— Присоединись к нам. Миада освободит тебя. Дарует новую силу.
Голос Дорока звучал чужим — плоским, безжизненным, словно его воспроизводил механизм, скрытый под кожей.
Его глаза… Они были мутными. Словно не от магии, не от чар — хуже. Как будто кто-то взял скребок и вычистил изнутри всё, что делало его Дороком. Оставил только оболочку. Послушную куклу.
— Ты уже мёртв, — прошептал я тогда, и в горле встал ком.
Он улыбнулся.
Слишком широко. Слишком неправильно.
— Здесь мы все обретем величие! Ты просто ещё не понял.
Я плюнул ему под ноги. Отвернулся, стиснув зубы так, что заболела челюсть.
Но в груди клокотала бешеная, беспомощная ярость.
Ведьма.
Мысль о ней, оставляла во рту горький привкус страха. Она ведь думала, что он её защитит, а он теперь может стать ее погибелью — Надеюсь, ты уже далеко отсюда, — мысленно обратился я к Кариону. — Надеюсь, ты не настолько упрямый дурак, чтобы лезть в эту подготовленную ловушку.
Но я знал его. Знал его глупое упрямство. Знал, как он хмурится и сжимает челюсти, когда кто-то говорит ему «нельзя».
— Если придёшь — убью тебя сам, прежде чем они это сделают, — лгал я пустой, холодной темнице, чувствуя, как ложь обжигает изнутри.
Леама… Маленькая ненки.
Сидит сейчас где-то в безопасном доме, наверное, кусает губы, чтобы не расплакаться. Или уже ревёт, не стесняясь, скучая по «веселому Терасу». Прости, маленькая. Я всё ещё здесь. Но я держусь.
Карион. Хмурый идиот.
Губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке.