Его слова прозвучали не как вызов, а как низкий, хриплый призыв, от которого по коже пробежали мурашки. Его поцелуй был не про нежность, а про голод. Голод, копившийся за часы разлуки, страха и ярости. Я ответила ему с той же яростью, впиваясь губами в его губы, кусая, забыв обо всем, кроме вкуса его горечи и тепла.
Его руки скользнули с моих бедер на спину, прижимая меня так плотно, что я почувствовала каждую напряженную мышцу его торса. Вода хлестала через край купели, но нам было плевать. Я почувствовала, как его твердость давит на самую чувствительную точку между моих ног, и моё тело само собой прогнулось навстречу, ища большей близости.
— Ждал… всю эту чёртову ночь… — прошипел он, отрываясь от моих губ и приникая губами к шее, к ключице. Его зубы слегка задевали кожу, и это смесь боли и наслаждения заставила меня вскрикнуть.
Мои пальцы впились в его мокрые волосы. Я сама не узнавала свой голос, хриплый и прерывистый.
— Я здесь… И я твоя…
Одним резким, властным движением он поднял меня чуть выше, а потом снова усадил на себя, но теперь уже не просто сверху, а направляя себя внутрь. Я замерла на миг, ощущая, как он медленно, неумолимо заполняет меня, растягивая, заставляя каждый нерв петь от непривычной полноты. Воздух вырвался из моих легких тихим стоном.
— Карион…
— Смотри на меня, — приказал он, и я открыла глаза, встретившись с его взглядом. В нём бушевала буря — тёмная, всепоглощающая, и вся она была направлена на меня. — Только на меня.
Он начал двигаться. Сначала медленно, позволяя мне привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому толчку, от которого вздрагивало всё моё существо. Вода плескалась в такт его движениям, обдавая нас горячими брызгами. Но скоро медлительности пришел конец. Его ярость, его страх, его облегчение — всё это выплеснулось наружу в неистовом ритме.
Он вгонял себя в меня с силой, от которой темнело в глазах. Каждое движение было глубоким, точным, лишенным всякой нежности, но от этого — только более животным и правдивым. Мои ноги обвили его талию, помогая ему, поддаваясь навстречу каждому толчку. Звуки, которые вырывались из моей груди, были не стонами, а рыданиями — рыданиями от нахлынувшего наслаждения, от сброшенного напряжения, от этой дикой, первобытной связи.
— Ты… только моя… — его голос был прерывистым, полным того же напряжения, что копилось в каждом мускуле его тела. — Слышишь? Никто… никогда…
Я не могла ответить. Я могла только кивать, захлебываясь собственным дыханием, чувствуя, как внутри меня нарастает знакомое, нестерпимое давление. Его пальцы впились в мои ягодицы, помогая ему задавать еще более глубокий, еще более неистовый темп. Его лоб упал на мое плечо, губы обжигали кожу.