Вся моя сущность выла от боли. Каждый мускул, каждое волокно горело огнём заточения, пыток и неподвижности. Глубокая, копившаяся вечность усталость была внезапно сметена ледяной, тошнотворной волной адреналина. Я поймал себя на позе, в которой застыл — корпус подан вперед, ноги полусогнуты, будто готовясь к смертельному прыжку.Прыжку за что? За мгновение свободы? За глоток воздуха, не отравленного запахом собственной немощи, гнили и чужих страданий?
Что делать, когда двери распахнутся? Куда бежать? В какую сторону швырнуть своё измученное тело? Мысли путались, наскакивая друг на друга. Плевать. Плевать на всё. Главное — вырваться из этой каменной утробы, вдохнуть хоть раз полной грудью, пусть даже этот воздух будет влажным и спертым. А дальше… действовать по обстоятельствам. Я не признавался Карсту, боялся словом или взглядом спугнуть его хрупкую, дрожащую решимость, что у меня нет плана. Никакого. Лишь слепая, животная, всепоглощающая жажда выжить, выцарапать эту жизнь когтями и зубами. Но в глубине души, под грудой страха и ярости, тлела крошечная, жалкая искра, что он знает! Знает эти проклятые, бесконечные катакомбы! Ведет не в тупик, а к свету…
Раздался последний, решающий щелчок, звук которого, казалось, рассек саму тишину. Скрип железных петель, старых и проржавевших, прозвучал подобно неземной музыке. Дверь отворилась, и Карст резко обернулся ко мне. В его широко распахнутых, белых от ужаса глазах я увидел отражение того самого дикого зверя, которым стал. Он ждал. Ждал, что я, сорвавшись с цепи, первым делом вцеплюсь ему в глотку за все эти дни отчаяния, за каждую унизительную кроху, за саму возможность дышать. Я молчал, и мой взгляд, должно быть, был пугающе пуст и сосредоточен одновременно — взгляд хищника, забывшего всё, кроме инстинкта и ненависти, вычисляющего траекторию первого, последнего удара. Он попятился, застыдившись своего страха, аккуратно ступая по влажному, скользкому камню, будто боясь разбудить что-то спящее в темноте.
Я же сделал шаг. И мир закружился, поплыл. Ноги, долгие дни знавшие лишь несколько шагов по клетке, предали, подкосились, стали ватными и чужими. Я едва удержался, пошатнувшись и вцепившись в холодные, ненавистные прутья позади. Пошатываясь, как последний пьяница, я выбрался из железной темницы и, обернувшись, с диким, животным омерзением плюнул на её порог.
— Больше я сюда не вернусь. Лучше сдохнуть. Сгнить на воле, чем жить в этой железной гнили.
Карст тяжело сглотнул, его кадык нервно дернулся, будто пытаясь протолкнуть ком страха. Он сделал шаг ко мне, неуверенный, шаг в бездну доверия, и медленно, очень медленно поднял руку.