Карион тащил меня за руку по бесконечным, холодно сияющим коридорам. Мои пальцы немели и пульсировали болью, но я не смела вырваться, не смела даже пискнуть. Я чувствовала исходящее от него напряжение каждой клеткой — оно вибрировало в скованных плечах, в резких, отрывистых движениях, в том, как он сжимал мою руку, будто пытаясь не просто вести, а намертво приковать к себе, спрятать от всего враждебного мира.
Дверь в наши покои он распахнул одним резким, яростным толчком плеча, втолкнул меня внутрь и захлопнул с такой силой, что стеклянные инкрустации на стенах задрожали, звеня тонко и жалобно. Я едва успела перевести дух, сдавленный страх подступал к горлу, как он развернулся ко мне.
В свете мягкого, обманчивого сияния его лицо было искажено не просто гневом. Это была буря из чистейшей ярости, жгучей ревности и животного, всепоглощающего ужаса за меня. Скулы были напряжены до белизны, губы поджаты в тонкую, белую ниточку, а в глазах пылал тот самый огонь, который должны были сдерживать чары.
— Что это, чёрт возьми, было? — его голос не был криком. Он был низким, хриплым, сдавленным рычанием, который будто скоблил мою душу изнутри, оставляя кровавые царапины.
Я от неожиданности отшатнулась.
— Ты у меня спрашиваешь? — вырвалось у меня, и мой собственный голос прозвучал слабо, испуганно и жалко.
— У тебя! — он сделал резкий, агрессивный шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить к холодной стене. — Я видел, Мира. Ты касалась его. Твоя рука была на его шее. Зачем?
В его словах была не просто ярость. В них звучала такая ранящая боль, такая неподдельная, оголённая мука, что у меня перехватило дыхание. Это было похоже на удар ножом в самое сердце — удар предательства, которого не было.
— Карион… — я запнулась, чувствуя, как предательские, горячие слёзы подступают к горлу. Голос дрогнул, надломился. — Я… я не касалась его… Он сам! Я хотела оттолкнуть его, даже не поняла как, но он… он поймал мою руку и прижал её! Я даже опомниться не успела!
Он резко отвернулся, с силой, будто стирая кожу, провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя тот невыносимый образ, который преследовал его. Плечи его вздымались от тяжёлого, прерывистого, звериного дыхания. Он глубоко, с видимым усилием вдохнул, пытаясь взять себя в руки, но я видела, как мелко, неконтролируемо дрожат его сжатые в белые костяшки кулаки.
— Чёртов ублюдок! — это прозвучало как сдавленный стон, полный бессильной, томительной ярости. — Я еле сдержался… Ещё секунда, и я бы вырвал ему глотку, а не только руки!