Леама отшатнулась, словно от удара, и прижала ладони к груди, ее лицо исказилось мукой.
— Простить! Простить меня, хозяйка! — взмолилась она, и в ее глазах блеснули слезы.
Но я уже подошла к ней вплотную, и мой тон был холодным и обвиняющим. Вся моя тряска куда-то ушла, ее место заняла настоящая ярость.
— Говори! — потребовала я, чувствуя, как дрожь пробирается в голосе, но уже от гнева. — Говори, что ты знаешь! Почему ты молчала?
Леама потупила взгляд, ее плечи сгорбились под тяжестью вины.
— Не могу, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. — Наложено заклятье Моргат. Я хотеть сказать, но не могу… иначе крылья умереть…
Горькая, истерическая усмешка вырвалась у меня из груди. Заклятье. Крылья.
— Крылья? — я с силой сжала кулаки. — Я потеряла себя! Во мне чужие воспоминания! Я живу не свою жизнь, Леама!
Она лишь безнадежно покачала головой, и по ее бледным щекам покатились слезы.
— Не могу… — снова прошептала она, и в этом шепоте слышалась такая безысходность, что моя ярость на мгновение дала трещину.
В наш напряженный спор вмешался Терас. Он подошел, подняв руки в умиротворяющем жесте, и его голос прозвучал нарочито спокойно и даже с легкой насмешкой:
— Дамы, дамы, тише. Мы во всем разберемся. — Его взгляд скользнул по мне, затем по Леаме. — Пока я понял, что ты, — он показал пальцем в мою сторону, — не Моргат. Но зато ты в ее теле. А ты, — он перевел палец на дрожащую ненки, — под заклятьем и ничего не можешь рассказать.
Комната словно сжалась. Воздух стал тяжелым, давил на плечи, мешая дышать. Слова Тераса повисли в воздухе, не принося облегчения, а лишь подчеркивая всю безысходность моего положения и трагичную беспомощность Леамы. Я стояла, все еще дрожа от невысказанной ярости и обиды, глядя на плачущую ненки, которая не могла вымолвить и слова в свое оправдание.
И тут из темноты коридора, прямо у входной двери, послышался насмешливый, грубый голос.
— Как тут у вас интересно… Чуть не пропустил всю прелесть.
Мы все разом повернули головы. В дверном проеме, непринужденно прислонившись к косяку, стоял Карион. Скрестив руки на груди, он смотрел на нашу разгоряченную группу с видом зрителя, наблюдающего за забавным спектаклем. Его лицо изображало легкое удивление, но в глазах плясали колкие искорки удовольствия.
Дорок, не меняя своей измученной позы, испустил тяжелый, усталый вздох. Казалось, каждое появление его братьев отнимало у него год жизни.
— Ты что, успел так быстро отнести трупак в таверну и вернуться? — спросил он, и в его голосе сквозь усталость пробивалось раздражение.