Карион поджал губы в беззаботной гримасе и чуть приподнял плечи, демонстрируя полнейшее равнодушие.
— Нет. Я его просто сжег.
На мгновение все будто онемели. Даже Терас перестал ухмыляться. Леама тихо ахнула, прикрыв рот ладошкой.
Дорок медленно провел рукой по лицу, и в этом жесте читалось такое истощение, что мне на мгновение стало почти жаль его.
— Карион, — его голос прозвучал глухо и обреченно, — я же сказал — отнести его в таверну.
Карион лишь коротко хмыкнул, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
— Да не собирался я тащить на себе эту тушу в такую даль, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, — и пропускать такое веселье. — Он лениво указал пальцем на меня и на все еще дрожащую Леаму.
Его слова, такая откровенная, циничная насмешка над смертью того, кто пытался меня защитить, над моим горем и страхом, обожгла меня изнутри. Слезы наворачивались на глаза, и я с силой зажмурилась, не желая их показывать. Отчаянный крик вырвался из моей груди сам собой:
— Как ты можешь так говорить⁈
Мой голос прозвучал громко и надрывно, эхом отозвавшись в каменных стенах. Карион перевел на меня свой взгляд. На его губах расползлась медленная, откровенно злорадная ухмылка, обнажая острые, хищные клыки. В его глазах не было ни капли сожаления или понимания — лишь пугающее душу удовольствие от произведенного эффекта, от моей боли и беспомощной ярости. Он наслаждался этим. И от этого осознания по моей спине пробежал холодок.
Леама, вся в слезах, но с неожиданной решимостью в глазах, снова обратилась ко мне:
— Хозяйка! Простить, простить меня, — ее голосок прерывался от рыданий. — Мне так жаль… Я не знать, что вы такая хорошая. Что у вас такое доброе сердце. Я наблюдать за вами, как вы помогать, поддерживать, по-доброму относиться ко мне! — Она сжала свои маленькие ручки в кулачки, и в ее взгляде вспыхнул огонек настоящей преданности. — Я вам помогать. Больше нет лжи. Никакой лжи!
Глядя на это хрупкое, беззащитное существо, искренне раскаивающееся в своем вынужденном обмане, я почувствовала, как ледяная корка вокруг моего сердца потихоньку начала таять. Вся моя ярость уступила место тяжелой, изматывающей усталости и горькой жалости — к ней, к себе, ко всей этой нелепой ситуации. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять остаточную дрожь в руках, и сказала уже более спокойным, хотя и все еще уставшим голосом:
— Ладно. Будем что-то решать. Сейчас в моей голове ничего из этого не укладывается. — Я сделала небольшую паузу, подбирая слова. — И, кстати… не называй меня больше «хозяйка».
Леама тут же раскрыла рот, чтобы что-то возразить или пообещать, но Терас, до этого момента наблюдавший за нашей сценой с забавным интересом, резко вскинул руку, прерывая ее.