В тот миг все мои ревность, любопытство и игривость испарились. Я понял — никакие разговоры ей сейчас не нужны. Слова были бы неуместны и грубы. Без раздумий я запрыгнул на кровать, лёг к ней на колени и свернулся плотным, тёплым клубком, стараясь отдать это тепло. Она всё ещё вздрагивала от тихих всхлипываний, но затем её рука опустилась на мою спину и начала медленно, механически поглаживать шерсть. Я воспользовался возможностями своего кошачьего тела и замурлыкал — низко, глубоко, успокаивающе. Потом поднял морду, чтобы посмотреть ей в глаза. И она улыбнулась. Сквозь слёзы. Это было так хрупко и так невыразимо хорошо. Я думал, что страсть и наша ночь — это лучшее, что может быть. Но нет. Этот её взгляд, полный неожиданного, безоговорочного доверия, доверия самой себя, своей уязвимости — по отношению ко мне. Вот это было истинным сокровищем.
* * *
На следующее утро, как только она очнулась, то сразу же сорвалась с постели и подбежала к зеркалу у окна. Я, лениво потягиваясь, не сразу сообразил, зачем. Пока не понял — она проверяла, насколько заметны следы вчерашних слёз.
Я отступил в тень и обратился в бестелесную форму, прежде чем заговорить. Она резко повернулась ко мне, и в глазах мелькнула привычная настороженность, смешанная с вопросом.
Я улыбнулся и тихо сказал:
— Ты прекрасна. Можешь не беспокоиться.
— Я знаю, — парировала она с привычной дерзкой ухмылкой, но в голосе слышалась тень уязвимости. — Но то, что ты вчера наблюдал… забудь об этом. Никто не должен знать, что я могу быть слабой.
— Почему тебя это так волнует? — осторожно спросил я, подбираясь ближе, но не нарушая дистанции.
Селена горько улыбнулась, и в этой улыбке была целая вселенная усталости и тяжести.
— Ты не понимаешь. Все ведьмы… они надеются на меня. Видят во мне свою опору. Если я покажу слабость, на кого им тогда рассчитывать? Я должна быть сильной. Всегда.
— Иногда быть «слабой», как ты это называешь, — это не плохо. Это нормально, — голос мой звучал тише, убедительнее. — Я был в мире людей достаточно долго. И видел, как самые сильные из них ломались, сгорали дотла. И всё лишь потому, что боялись признаться даже самим себе в том, что устали. Как любит говорить Карион — везде нужен баланс. Иначе можно сойти с ума.
— Странно это слышать сейчас, — с внезапной, колкой издевкой бросила Селена, — когда именно Карион буквально сходит с ума от того, что Миры нет рядом. Где же его хваленый баланс?
— Карион — это отдельная вселенная, — спокойно парировал я, не поддаваясь на провокацию. — Он сочетает в себе древние силы, которые сдержать невероятно сложно.