вернуть дары? «Дары». Бог еще чертыхался в нем. — Что ж, очень вовремя. — Келли горько усмехнулся и попытался достать из кармана джинсов пачку сигарет. Кисть дрожала. Костяшки — разбиты. Похоже, он отбивался как мог. Приблизилась. Села на корточки. Протянула руку. — Дай помогу хоть. Он отшатнулся и глянул, как испуганный раненый зверь. — Да ладно, Келли! «Не брыкайся», — повторила его слова, когда-то адресованные мне. Казалось, с того момента, с начала всех бед, прошла целая вечность. Длинный-длинный ложный путь, в конце которого лишь усталость и апатия ко всему сущему. Он чуть отклонился, опираясь на кулаки. Достала измятую пачку и железную зажигалку. На ней — гравированный паук. Странная вещь, видимо, забытая кем-то из дружков после тусовки. Я давно перестала удивляться знакам. Прикурила сигарету, добыв из «паука» пламя, лишь с третьей попытки. Сделала затяжку. Передала Эйдену. Он принял и с тихим стоном лег на спину. Треть папиросной бумаги сгорела мгновенно. Келли выпустил длинную струйку белого дыма. — Ты не должна быть здесь, Мэй, — как-то вяло произнес он. — Иди домой, пожалуйста. Легла рядом. Тоже уставилась в потолок. Знаком попросила дать затянуться. Эйден извлек из фильтра дым и передал почти скуренную сигарету. — Дом. «Хозяйка дома». — Что, детка? — Глумление. Ты выбрал для меня неправильное определение. Тут ничего моего нет. И твоего тоже. Привстала на локтях. Потушила бычок о прожилку мрамора. — Я говорил правду. Не этого чертового дома, а моего. Легкое касание. Он дотронулся до моих пальцев. — В твоей башке всё выкручено не пойми как, — через зевок сказала, поежившись. Эйден взял мою руку и положил себе на грудь. — Да, любимая, ты одна видишь насквозь… Перевернулась на живот. — Ну, договаривай, Келли. Он прикрыл глаза. — Просто ты еще не поняла. Мы почти одинаковые. — Э-э-э, нет, любимый! Тебе ж нет равных. Высота! — похлопала по полу. Он улыбнулся. Понял, это подкол. Я указала на его положение павшего о камень, в буквальном смысле. Небожителя с разбитой физиономией. — Есть гораздо хуже, детка. Я еще ничего. — Правда? — Да, потому что люблю. Признание. Роб намекал, что нравлюсь ему. Келли, как всегда, действовал расторопнее. Даже истерзанный властным отцом, обессиленный, он всё равно плел паутину. Келли легко отказался от шантажа, как от уже ненужного мотка нити, переставшей быть липкой. — Любовь, — повторила. Эйден водил моими пальцами по отбитым ребрам. Приятные ощущения. Какая-то нега. Нить рабства, которая причиняла боль и вызывала неистовую