дурак, Грэйвз. Раз она обратила на тебя внимание, значит, у вас могло что-то срастись раньше. Ты профукал время, я — сильно хотел наверстать упущенное, покорить и покарать её — всё смешалось. Мы оба перегнули палку. Из-за страха. Боязнь жить. Два гребаных мертвеца — вот кто мы! Давай, что ли, выпьем, не чокаясь, еще разок? Келли опрокинул стакан, о котором на время забыл. — Думаешь, тогда, в беседке у Вульфа, что было? Медляк и «обжимания»? Ни хрена, Роберт! Ни черта подобного! Мое покаяние — вот что. Мэй. Знаешь, она пожалела меня, обняла. Меня! Конченую тварь… Папаша. Я всегда не дотягивал до него. Слабее физически, не такой волевой. Он с детства пытался слепить из меня себе подобного. Жесткого, грубого самца, для которого женщина — ноль без палочки. То похвалы с одобрительными ударами по спине за достижения в спорте, то побои и унижения за проявления, по его мнению, слабостей. Вечное напряжение и страх. Не был я похож на него. От тыкал тем, что я пошел в слабую, безвольную мать. Мне нравилось отыгрываться на девчонках в школе. Дуры дурами. Как и моя матушка. Все они — плюс-минус одинаковые. Я рано смекнул, что не благодаря физической силе и давлению, а хитрости и цинизму можно горы свернуть. Доказать папаше, что тоже что-то могу. Могу быть лучше него. Умнее. Более умело, на тоненького обхаживать баб, а затем брать их так, как захочется. Малышка-Мэй! Детство с ней в этом твоем «городишке». Побеги из дома. Невинные поцелуи в щеку. Смех до потери голоса, до икоты. Она бы излечивала, не позволяла душе чернеть. — Толстушка, — прервал его. — В детстве она была полненькая и колошматила пацанов. Келли прыснул первым, я — следом. — Я б глянул на те сцены. Да что уж там, жестоко отомстил за один только насмешливый взгляд в ее сторону, — сказал Келли, тяжело вздохнув после секундного веселья. — Эх, Роб, поздно пришло понимание. Пусто, плохо! Рад, что ты пришел. Очень рад! Я всё испоганил. Она добилась в итоге своего. Я проиграл и теперь знаю, что такой, сломленный и слабый, не нужен ей. Она выжгла черное нутро. А ничего другого там и не было. Огромная многолетняя «работа», чтобы стать мразью. Всё похерено, понимаешь? Я иссяк! — Келли откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Эйден. Он больше не был для меня монстром. Самое искреннее сочувствие и то странное чувство. Солидарность с ним. Эйден не хотел жить. Он! Человек, который со злой насмешкой говорил о том парне, что покончил с собой из-за него. Боль, смерть другого — были для него «недоразумением». И его жуткая