одна из брошенных тобой «девок». Слушай сюда! Ты думал, я спал с Франк? А теперь приготовься удивляться. Сперва мы просто общались, типа как дружили. Хотел ли я её? Еще как хотел! Холодное расстояние не как концепция, а просто от неуверенности в том, что нравлюсь ей. Та «живописная картина» в баре, что ты лицезрел, — первая наша физическая близость. Никаких прикосновений к ней за всё время общения. Секс с ней. Обалденный, классный! Это было, увы, тоже всего один раз. Через месяц после того, как вы с Томпсоном мучили меня в Оук-Хиллс. Знаешь, она вся дрожала, когда достигла оргазма. — Дьявол! — прошептал он, задыхаясь. — Ты так мстил ей? — Да, «приятель»! — я всё больше распалялся. — Ей очень понравилось «ощущение наполненности». Келли, сжав зубы, тихо взвыл. Я — продолжал добивать его. — Ты очень проницателен, Келли, признаю. Те твои слова. Я действительно «высокомерный ублюдок». Эх! Жаль, что жизнь нас свела тут, в «холодной дыре», а не в Калифорнии. Мы, вероятно, могли неплохо спеться. Зависть? Да, еще какая! Классный, насыщенный образ жизни. Мне такого очень не хватало в этой душной провинции. А чертова Франк так и жила бы в городишке. Ты, я — на юге. И наши с ней дороги никогда бы не пересеклись. Вот оно — великое счастье, мать твою! — Счастье? — перебил Келли. — Боже, Роб, ты так ничего и не понял! — Ну поясни тогда, — огрызнулся я. Наш диалог. Он всё больше походил на исповедь двух лютых врагов. — И сколько ты, Роб, собирался прожить вот так? Лет семьдесят-восемьдесят? — Хотелось бы больше… — начал я, не понимая, к чему он клонит. Его болезненный, какой-то усталый взгляд и горькая ухмылка. — Жаль, что мы не могли поменяться местами, Роберт. Как же жаль! Да, она — ходячая катастрофа. Но лучше так, ярко и на пределе, чем маяться до старости. Знаешь, что Мэй сказала мне при расставании? «Твоя душа старая». Наш разрыв и ваша с ней сцена в баре с разницей в несколько часов… Тогда, в тот день я осатанел! — Келли на мгновение опустил голову. — Роб, переосмысление пришло лишь на больничной койке. Калифорнийский, деньги, бабы, наркота — всё тлен. Не жизнь, а дерьмо. Вспышки. Она в моей вскрытой хирургами тупой башке, больше — ничего. Не те моменты, когда она провоцировала, играла или поддавалась. Нет. Встреча на парковке и ее вполне заслуженный, презрительный взгляд. Любопытство и улыбка на лице, когда я читал ей стихи. Уморительные подколы, смешная грязная ее ругань. С каждым его словом на душе почему-то становилось всё теплее. Келли продолжал: — Да, ты правда