— Мать твою! — шепнула. — Темные, злые боги. Ненавижу их обоих! — Франк, ты слишком категорична. Нет добра и зла. Мир непознаваем. — Да уж! — протянула, вздохнув. — А нормального брата у этих двоих нет? — Есть. У богини Нихты 53 было много детей. Из «нормальных»… Ммм… Сердце заколотилось чаще. — Ну, не томи! — даже голос повысила. — Эфир — бог, воплощающий абсолютный свет. Лучезарный. Роб не был лучезарным, не представлялся легким слоем разряженного воздуха. Но рядом с ним мне правда дышалось легче. — Скажи, если бы ты строил дом, то каким он был? — Странные вопросы задаешь, Франк. Даже не знаю. Но точно не как у отца. Там душно. Мне душно в этом городе. К чертям дома! Хочу колесить по свету. Работать в разных местах. Мурашки. Бог Эфир. Воздух, движение. Мне хотелось расцеловать Роба! Спасение! — Ты бы мог взять меня с собой? — вырвалось на эмоциях. Самое искреннее, что я когда-либо произносила в жизни. Вопрос из самого сердца! Роб остановился. Глянул как-то зло, насмешливо. — Еще чего! Ты ленивая. У тебя нет цели, и с тобой одни проблемы. Окутывающий душу мрак! Отверженная, недостойная. Без шанса вырваться из лап его братьев, терзавших меня. Скрыться в потайном мире от незримого бога смерти. Выпутаться из сонной паутины Келли. Даже всесильный Мартин не смог отказать мне, уж не говоря о хитроумном Эйдене, страстном, но не знающим жалости «почитателе». Решение не заманивать Грэйвза в лапы паука созрело почти сразу. В тот вечер, когда я спала в его уютной постели. Просто хотела немного насладиться его обществом. Перед личной катастрофой. Его мир — словно большая старинная библиотека, тихий читальный зал, где теряешь счет времени. А еще эти назревающие чувства к дарителю знаний. Моё ужасное будущее. Ночь. Казнь. Палки, вилы, топоры. Осуждающие крики из толпы. Огромный костер. Столб и тугие веревки. Приговор: «Сжечь ведьму! Сжечь её!». Пламя. Нестерпимая боль. Плавящаяся кожа. Опаляемые жаром волосы. Горстка пепла на обугленных черных бревнах и поленьях. Пусть не нужная богу. Но цель! Она была. Хлипкая, с кучей неопределенностей, с витиеватыми дорожками, но всё же. Нью-Йорк. Роб практически назвал меня посредственностью, человеком, который ни на что не способен. Я уважала его за серьезный подход, считала единицей. Для него я — ноль, даже минус. Обуза. Лишь ему одному ему я дарила свет, а он нанес чудовищное оскорбление! Показал через злобную шутку истинное отношение. Неочевидное для стороннего слушателя унижение. — Бесцельность, значит, — произнесла и прибавила