— Нет. Но Нина, возможно, различит его язык лучше. Она слышала Лапшина чаще. И видела его записи до исчезновения.

Ратников молчал несколько секунд. Затем повернулся к Гордееву.

— Орлову сюда. Не показывать заголовок сразу. Дать выписку без подписи и спросить по стилю. Отдельно поднять второй доклад и сравнить формулировки по времени появления.

Гордеев вышел. Кравцов продолжал смотреть на лист.

— Если признание настоящее? — спросил он.

Руднев не сразу ответил. Вопрос был неприятным именно потому, что нельзя было отмахнуться. Лапшин мог оказаться не тем, кем его помнит Павел. Мог играть свою игру. Мог действительно использовать Руднева. Мог оставить ячейку семнадцать как ловушку. Мог назвать Орлову мостом, а на деле вести её глубже. В этой истории уже слишком многие оказывались не чистыми фигурами, а смесью страха, правды, ошибки и личной выгоды. Почему Лапшин должен быть исключением?

— Тогда надо проверить и это, — сказал Руднев. — Не потому, что мне нравится. Потому что иначе мы станем верить человеку только за то, что он оставил красивые тайники.

Ратников едва заметно кивнул.

— Наконец-то вы научились говорить правильно о тех, кому хотите верить.

— Я не хочу верить. Я хочу понять.

— Это лучше. Но труднее.

Нину привели минут через двадцать. Она вошла усталая, в том же тёмном платье, с аккуратно собранными волосами, хотя прядь у виска снова выбилась, как будто даже Москва не могла заставить её внешний порядок стать полностью безупречным. В присутствии Руднева она задержала взгляд на секунду дольше, чем требовалось, но ничего не сказала. Ратников посадил её у края стола и положил перед ней не весь документ, а только два абзаца без заголовка, подписи и упоминания источника.

— Прочитайте, — сказал он. — Не спрашивайте, откуда. Скажите, мог ли Лапшин Михаил Григорьевич говорить так.

Нина читала долго. По мере чтения лицо её становилось всё напряжённее. Она перечитала первый абзац, затем второй, провела пальцем по строке и подняла глаза.

— Нет.

— Основание?

— Он не говорил «связное лицо» про меня.

Гордеев спросил:

— Почему?

Нина помолчала.

— Потому что злился, когда я сама так сказала. Однажды. До ареста Павла Андреевича. Я спросила, не делают ли из меня связную. Михаил Григорьевич ответил: «Связной знает, что несёт. Вы пока только дверь, которую научились открывать чужим ключом». Потом сказал, что это не моя вина, но станет моей, если я перестану задавать вопросы. Он бы не написал «использовал как связное лицо». Если только не хотел солгать намеренно или его не заставили.

Руднев почувствовал, как память Павла шевельнулась. Коридор отдела связи. Нина бледная, сердитая. Лапшин снимает очки, протирает линзы платком и говорит тихо: «Не льстите себе ролью заговорщицы, Нина Сергеевна. Заговорщики хотя бы знают, что делают». Тогда фраза звучала почти жестоко. Теперь стала доказательством.