Он вспомнил мать Павла из короткого видения: «Не злись на бедность. Она не виновата, что люди от неё звереют». А на это — можно злиться? На то, что человека почти превратили в бумажный труп? На то, что его имя должно было закрыть чужой огонь? На то, что война, ещё не успевшая дойти до Москвы, уже шла внутри кабинетов, где чужие жизни считали карандашом?
Можно, решил он. Нужно.
Он сел за стол, взял карандаш, хотя пальцы снова начали ныть, и под списком, который диктовал Кравцову, на отдельном клочке написал для себя: «Павел Руднев не был пустым местом». Потом долго смотрел на эту строку. Она не была доказательством для капитана, Кравцова или Москвы. Она была основанием для него самого. Если он хочет выжить только как Андрей Соколов, случайно занявший чужое тело, он рано или поздно сломается от несоответствия. Если попытается стать Павлом полностью, предаст самого себя и ту жизнь, где остались жена, дети, мокрая дорога и сообщение без ответа. Значит, надо принять третье: он теперь отвечает за обоих. За Андрея, который знает будущее. За Павла, который начал это расследование и почти умер за него. За людей на Берёзовской, которые не сгорели. За тех, кто ещё может сгореть, если Счетовод снова сведёт сумму.
За дверью шли шаги. Телефоны звонили. Где-то в другой комнате Лосев молчал, но его молчание уже не было пустым. Где-то искали Василия Лешина. Где-то под наблюдением работала Нина Орлова, возможно, ещё не понимая, насколько близко к ней подошла чужая рука. Где-то Мещеряков, вероятно, пытался понять, почему протокол, который должен был закрыть дело, сам стал уликой. А где-то совсем рядом, в бумагах и людях, в своих, как написал Лапшин, сидел Счетовод и, наверное, уже считал новый итог.
Руднев лёг на койку, не раздеваясь. Сон не приходил. Но впервые бессонница не была только страхом. Она была сторожевой службой. Он лежал, слушал здание и повторял про себя фразу из тайника, пока она не перестала быть сообщением и стала клятвой:
не верить протоколу.
не верить удобной смерти.
не верить сумме, если в неё заранее вписали мёртвого человека.
Ждёшь проду? Не теряй время зря, загляни в другую мою книгу:#575768
Глава 6. Первая особая папка.
К утру все найденные материалы перестали быть просто бумагами. Это изменение произошло почти незаметно, без торжественного объявления, без особого приказа, даже без новой печати вначале, но Руднев почувствовал его раньше, чем услышал формулировку. Ещё вчера отдельные листы, фотографии, обгоревшие обрывки, карта Лосева, записка Лапшина, протокол без подписи и донесения с Берёзовской лежали в разных папках, на разных столах, в разных руках, принадлежали разным линиям расследования и могли быть по отдельности объяснены, оспорены, утеряны, переписаны или похоронены под очередной срочной сводкой. Теперь же они начали стягиваться в один узел. Фотография Руднева с красной пометкой «закр. после Б.», почти готовое признание, которое должно было пережить его живого, сообщение о радисте на мельнице, взрывчатка в пакгаузе, выведенный за сорок минут до налёта состав, молчание Лосева, имя Нины Орловой на обрывках из тайника, рапорт Жданова, тень Мещерякова, и фраза, нацарапанная рукой Лапшина или кем-то, кто слишком хорошо умел под него писать: «Не верить протоколу. Счетовод в своих». Всё это уже не помещалось в обычное дело о вредительстве, потому что обычное дело имело удобный конец: виновник установлен, признание получено, ущерб объяснён, виновный наказан. Здесь же каждый ответ открывал дверь к следующему вопросу, а каждый документ, вместо того чтобы закрывать строку, заставлял проверять саму бумагу, на которой эта строка появилась.