— Они не просто хотели меня убрать, — сказал он тихо.

Капитан поднял глаза.

— Что?

— Они хотели, чтобы я продолжил работать на них после смерти. Как виновный. Как основание. Сгорел бы состав, нашли бы радиста, Лосев бы развёл руками, Жданов показал бы рапорт, Мещеряков дал бы протокол, Орлову привязали бы как канал, Лапшин исчез бы как соучастник. А я стал бы подписью внизу. Мёртвый человек удобен. Он не спорит с формулировками.

В комнате никто не ответил. Даже Кравцов молчал. Молодой сотрудник перестал писать.

— Поэтому Лапшин написал «не верить протоколу», — продолжил Руднев. — Потому что протокол должен был пережить всех нас. И победить.

Капитан медленно закрыл металлическую коробку.

— Теперь он сам станет уликой.

— Если его не перепишут.

— Не перепишут, — сказал капитан. Но прозвучало это не как обещание, а как намерение, которое ещё предстояло защитить.

Кравцов подошёл к столу и взял фотографию Руднева. Долго смотрел на служебное лицо прежнего Павла, потом перевернул, прочитал «закр. после Б.», и на его лице появилось такое выражение, которого Руднев раньше у него не видел. Не сожаление. Не вина в чистом виде. Скорее понимание, что его собственные руки тоже почти стали частью этой пометки. Если бы Берёзовская сгорела, если бы Руднев не очнулся или не сумел назвать мельницу, если бы Кравцов добил подпись, он действительно закрыл бы эту строку. Не как агент Счетовода. Как честный, жёсткий, уверенный в деле следователь, которого вовремя поставили на нужное место.

— Кравцов, — сказал капитан.

Старший лейтенант поднял глаза.

— Да.

— Старый протокол Руднева — под отдельную охрану. Все копии найти. Кто видел, кто правил, кто регистрировал. Мещерякова не задерживать без моего распоряжения, но от дела отрезать тихо. Орлову не трогать. Наблюдать. Лосева держать живым. По Лешину — найти хозяина. По женщине у будки — допросить мягко сначала. Нам нужны связи, не крик.

— Есть.

Кравцов произнёс это коротко, но в голосе его было другое напряжение. До сих пор он выполнял приказы, потому что так устроена служба. Теперь, кажется, у него появилась личная причина. Его почти сделали чужим инструментом. Кравцов мог быть жестоким, мог быть опасным, мог считать боль рабочим способом добычи правды, но быть чьим-то слепым пером в чужом протоколе он, похоже, не собирался.

Руднева вернули в комнату поздно. Он не знал, который час. Возможно, за окном уже была ночь, возможно, только вечер. Небо за решёткой было тёмным, двор почти не виден. В коридоре голоса звучали приглушённо, но чаще обычного. Тайник Лапшина оживил всё здание. Теперь многие бумаги, которые ещё утром лежали спокойно, должны были быть подняты, сверены, переписаны, изъяты, спрятаны, спасены или уничтожены. И где-то среди этого движения Счетовод, если он уже знал о провале тайника, тоже двигал свои фигуры.