Нина подошла тихо. В руках у неё была новая сводка по московским маршрутам.
— Крамаренко начал говорить? — спросила она.
— Нет. Объясняет.
— Это хуже.
— Да.
— Лапшин пришёл в сознание на минуту. Врач не дал спрашивать. Я сказала ему, что журнал дошёл и Крамаренко взят. Кажется, он услышал.
Руднев закрыл глаза на секунду.
— Что сказал?
— Ничего. Только попытался улыбнуться. Получилось ужасно.
— Значит, точно услышал.
Они стояли рядом, глядя в затемнённое окно. Потом Нина протянула ему сводку.
— Внеочередная сверка по московскому направлению дала ещё два расхождения. Не такие крупные. Но неприятные.
Руднев взял лист.
— Значит, продолжаем.
— Да.
Кравцов, проходивший мимо, услышал и остановился.
— Вы хоть понимаете, что сегодня у нас был арест Счетовода? Можно было бы пять минут порадоваться.
Ратников, появившийся из другой двери с новой папкой, ответил вместо всех:
— Арестован один Счетовод. Счёт продолжается.
Кравцов посмотрел на него с отвращением.
— Виктор Сергеевич, вы убиваете даже радость профессионально.
— Работа такая.
Руднев снова посмотрел на сводку. На первичные цифры, ещё не сглаженные. На маршруты, которые нужно было успеть изменить. На Москву, которая уже входила в своё самое опасное завтра.
Крамаренко был взят.
Старое признание Павла выведено из активного дела.
Чистый журнал признан основанием.
Но впереди оставался круг. Оставалась война. Оставалось то будущее, которое Андрей знал слишком хорошо и всё равно не мог предъявить как доказательство.
Он положил лист на подоконник, достал карандаш и написал сверху:
«После ареста Крамаренко не снижать проверку. Механизм лишён одной видимой руки, но основания могут продолжать меняться через страх, карьеру и прикрытие ошибок».
Нина прочитала и кивнула.
— В доклад?
— В рабочую копию. В официальный пусть Гордеев высушит.
— Он обидится, если услышит.
— Он сам знает.
Кравцов вздохнул.
— Пойдёмте, Павел Андреевич. У нас там Счетовод в соседней комнате объясняет, что он всего лишь умнее хаоса. Очень хочется послушать, как умный хаос впервые отвечает по протоколу.
Руднев оттолкнулся от подоконника.
— По новому протоколу, Семён Ильич.
Кравцов остановился, потом кивнул.
— По новому.
И это, возможно, было первой настоящей трещиной не в Крамаренко, а в том старом порядке, где удобная вина всегда успевала раньше причины.
Глава 40. Завтра под грифом.
Крамаренко арестовали, но утро после его ареста не стало легче. Это оказалось первым настоящим уроком победы: если она вообще приходила на этой войне, то не приносила с собой ни тишины, ни ясного неба, ни чувства, что теперь можно наконец сесть, выдохнуть и сказать мёртвым, что их смерть была отомщена. Ничего подобного не произошло. Телефоны продолжали звонить. По московскому направлению шли новые первичные цифры, и часть из них уже снова расходилась с привычными сводными выводами. В архивах поднимали внешние журналы по одиннадцатому июля. Жданов, спасённый от роли главного Счетовода, оставался под проверкой и всё ещё не мог понять, благодарить ли ему особую группу или ненавидеть её за то, что она не позволила ему спрятаться даже за чужую подделку. Кротов пытался объяснить свои действия служебной необходимостью. Ферапонтова выводили из опасной зоны так аккуратно, будто он был не испуганным делопроизводителем с рыжими усами, а хрупким доказательством, которое можно разбить одним неверным вопросом. Лапшин лежал в закрытой медицинской квартире и то приходил в себя на несколько секунд, то снова уходил в тяжёлую темноту, а врач ругался на всех одинаково, не делая различия между майорами, младшими лейтенантами, свидетелями и людьми, которые «по какой-то неясной причине считают, что человеческий организм обязан подчиняться оперативной необходимости».