А впереди, в том будущем, которое Руднев помнил и не имел права назвать, уже двигались тени Вязьмы, Брянска и октября.
Теперь нужно было сделать так, чтобы хотя бы часть этих теней встретила не гладкую бумагу, а сопротивление.
Глава 34. Лапшин возвращается.
Лапшин вернулся не через пароль, не через часы, не через мост, не через тайник и не через чужую девочку с корзиной. Он вернулся как человек, у которого закончились все способы оставаться красивой загадкой. Ночью, когда доклад по московскому направлению уже ушёл наверх, а особая группа всё ещё работала над первичными копиями и входными цифрами, в одну из запасных квартир, которую Ратников держал не для жилья, а для коротких встреч с людьми, не желавшими попадать в официальные стены, постучали условным стуком старого канала Лешина. Два коротких, пауза, один длинный, потом ещё один короткий, будто рука, поднятая к двери, уже плохо слушалась хозяина. Сотрудник наружного наблюдения, сидевший в соседней комнате под видом хозяина квартиры, открыл не сразу. Сначала посмотрел в глазок, потом подал знак второму, потом только отодвинул засов. На пороге стояли двое: пожилая женщина в тёмном платке, лицо которой Руднев потом так и не смог вспомнить полностью, и мужчина, державшийся на ногах только потому, что женщина вцепилась в его рукав обеими руками.
Михаил Григорьевич Лапшин больше не походил на человека, который сам выбирает условия встречи. Он был бледен до серости, потный, с провалившимися щеками, в старом пальто, слишком широком для его исхудавшего тела. Очки отсутствовали, и без них лицо казалось не просто уязвимым, а почти потерянным, словно вместе с разбитыми линзами исчезла часть того колкого, раздражающего ума, который так долго держал всех на расстоянии. Повязка на боку промокла старой, почти чёрной кровью, плечо было перетянуто кое-как, рукав застыл жёсткими пятнами. От него пахло не только кровью и мокрой тканью, но и тем сладковато-гнилым запахом, который даже люди без медицинского образования узнают сразу и стараются не называть. Заражение. Лихорадка. Тело, слишком долго таскаемое через водокачки, мосты, технические проходы и чужие квартиры, начало сдавать наконец без всякого уважения к важности сведений.
— К Рудневу, — сказал Лапшин.
Голос был почти беззвучным. Не приказ, не просьба. Остаток направления.
Пожилая женщина, как выяснилось позже, была вдовой железнодорожного мастера, у которого Лапшин когда-то прятал часть бумаг Лешина. Она не знала всей истории и, возможно, не хотела знать. Привела его по старому адресу, сказала только, что «Михаил Григорьевич начал бредить фамилиями и Москвой», перекреститься не решилась, потому что времена не располагали к лишним жестам при людях в форме, и ушла через чёрный ход раньше, чем Кравцов успел решить, надо ли её задерживать. Ратников, выслушав короткий доклад по телефону, приказал немедленно перевести Лапшина не в официальное медицинское помещение, а на вторую тайную квартиру особой группы, где врач мог работать без лишней регистрации. Это решение было опасным, неправильным с точки зрения многих инструкций и единственно возможным, если не хотелось превратить возвращение Лапшина в событие, которое Крамаренко увидит раньше, чем Лапшин успеет открыть рот.