— Врач имеет право? — переспросил Кравцов.
— В этой квартире — да.
— Прогресс.
Руднев смотрел в тёмное окно. Москва за стеклом не спала полностью. Даже затемнённая, даже с занавешенными окнами, она дышала тревогой. После доклада о московском направлении город стал для него не местом на карте, а огромным телом, в котором уже где-то замедлялось кровообращение управленческих решений. Если Лапшин действительно принёс «чистый журнал» или путь к нему, это могло дать больше, чем все их косвенные ловушки вокруг Крамаренко. Чистый журнал — исходные данные до правок. Первичные голоса до гладкого голоса. Не отдельные копии, вытащенные Ниной, не контрольные справки, не стилевой анализ Серова, а системное доказательство того, что реальность входила в аппарат одной, а выходила другой. И если этот журнал существует, Крамаренко уже не просто аккуратный чиновник с подозрительными формулировками. Он узел, через который проходило убийство смысла.
Тайная квартира находилась в старом доме с облупленной лестницей, запахом сырости и капусты из соседней комнаты. Снаружи она ничем не отличалась от десятков московских квартир, куда война уже принесла тесноту, усталость и привычку говорить тише. Внутри же две комнаты были очищены от лишнего, окна закрыты плотной тканью, у стены стояла походная медицинская сумка, на столе — лампа, кипячёная вода, чистые бинты, спирт и несколько папок, которые Гордеев каким-то чудом успел прислать раньше них. Лапшин лежал на узкой кровати в дальней комнате. Врач, невысокий седой человек с лицом, лишённым всякого желания участвовать в тайнах органов, уже снял верхнюю повязку и теперь работал молча, только иногда коротко требовал зажим, воду или свет ближе.
Нина остановилась на пороге.
Михаил Григорьевич повернул голову на звук. Без очков он щурился, но всё равно узнал её почти сразу.
— Нина Сергеевна, — прошептал он. — Значит... не ушли.
Она подошла ближе.
— А вы, Михаил Григорьевич, значит, решили вернуться именно в таком виде?
Лапшин попытался улыбнуться, но лицо дёрнулось от боли.
— Неудачная форма... но срочная.
— Молчите, — сказал врач.
— Не могу.
— Можете. У вас заражение, потеря крови, рана на боку вскрылась, плечо гноится, температура такая, что вы должны бредить, а не спорить.
— Я и брежу. Просто... с пользой.
Кравцов подошёл к изножью кровати.
— Если сейчас начнёте с метафоры, Михаил Григорьевич, я разрешу врачу вас усыпить без согласования.
Лапшин перевёл на него взгляд и почти тихо усмехнулся.
— Вы всё ещё злитесь... быстрее, чем думаете.
— А вы всё ещё думаете медленнее, чем нужно нам. Где журнал?