Ратников остановил Кравцова жестом.
— Сначала порядок. Михаил Григорьевич, вы понимаете, где находитесь?
— У Ратникова... неофициально. Значит, ещё не совсем умер.
— Кто вас привёл?
— Канал Лешина. Женщину не трогать. Она не знает.
— Это проверим. Что вы принесли?
Лапшин закрыл глаза. Несколько секунд все думали, что он потерял сознание. Но он снова открыл их и посмотрел на Руднева. Именно на него. Не на Ратникова, не на Нину, не на Кравцова. Взгляд был мутным от жара, но в нём всё ещё оставалась та самая раздражающая точность.
— Павел Андреевич... вы написали про Москву?
Руднев подошёл ближе.
— Доклад ушёл.
— С первичными цифрами?
— Да. Подмену поймали. Нина и Серов.
Лапшин перевёл взгляд на Нину.
— Хорошо. Вы всегда... слышали задержку лучше других.
Она сжала губы. Не время для благодарности, не время для старой боли. Но слова попали точно.
— Михаил Григорьевич, — сказал Руднев, — Крамаренко?
Лапшин медленно, почти незаметно покачал головой.
— Крамаренко... видимая часть.
В комнате стало тише.
— Объясните, — сказал Ратников.
— Он важен. Очень. Не делайте ошибку... не считайте его пешкой. Но он не один. Счетовод — не фамилия. Счетовод — круг. Маленький. Разный. Не все знают друг друга полностью. Не все считают себя предателями.
Кравцов наклонился ближе.
— Кто?
— Одни продают сведения немцам. Прямо. За деньги, за страх, за обещание выхода, за будущую жизнь, которую им нарисовали. Их проще всего понять... и проще всего поймать, если повезёт. Другие прикрывают собственные ошибки. Подписали неверное решение, пропустили риск, поверили не тем цифрам, испугались доклада наверх. Потом им дают бумагу, где ошибка становится обстоятельством. Они благодарны. Потом помогают следующей бумаге. Третьи... строят карьеру. Хаос для них не война, а лестница. Кто лучше объяснит провал, тот станет нужнее после провала. Четвёртые боятся признаться, что уже подписали катастрофу. Боятся не врага. Своих. Поэтому поддерживают новую ложь, чтобы старая не всплыла.
Руднев слушал и чувствовал, как то, что они называли Счетоводом, окончательно перестаёт быть удобной фигурой. Не один Крамаренко, не один гладкий голос, не один немецкий канал. Целый круг разных мотиваций, соединённых не идеологией, а выгодой от исправленной реальности. Одному нужны деньги, другому — защита от собственной подписи, третьему — карьера, четвёртому — спасение от страха. И Крамаренко среди них не обязательно главный в обычном смысле. Он мог быть тем, кто придаёт разным страхам общий язык. Видимая часть. Лицо аккуратности. Рука, которая делает чужие причины совместимыми.