— Гордееву немедленно проверить часы, — сказал Ратников Кравцову.

— Уже, — ответил тот и вышел к телефону.

Лапшин задышал тяжелее. Врач больше не ждал.

— Всё. Сейчас.

— Ещё, — прошептал Лапшин.

— Нет.

— Павел...

Руднев наклонился. В комнате вдруг стало тесно: Ратников, Нина, врач, лампа, запах спирта и гноя, смерть или почти смерть на узкой кровати — всё сжалось вокруг этого обращения.

— Я здесь.

— Не берите Крамаренко... первым.

— Почему?

— Он ждёт. Или его заставили ждать. Если возьмёте без журнала, он станет жертвой вашей паники. Если возьмёте с журналом... он начнёт говорить. Не сразу. Но начнёт. Он боится не наказания. Боится, что его аккуратность окажется грязной. Такие люди... держатся за чистоту рук.

— Кто выше?

Лапшин смотрел уже не совсем на него. Глаза мутнели.

— Не выше. Шире. Ищите... кто получает пользу от версии, а не от груза. Груз горит один раз. Версия кормит годы.

— Михаил Григорьевич, — сказал Руднев, чувствуя, что теряет его. — Что с Павлом?

Нина резко подняла глаза. Ратников тоже посмотрел, но ничего не сказал. Врач уже готовил укол.

Лапшин медленно моргнул. На секунду в его взгляде снова появилась ясность, слабая, но страшная.

— Вы всё ещё спрашиваете... как человек, который пришёл после.

Руднев не отступил.

— Ответьте.

— Павел... дошёл до двери. Вы её открыли. Или вас через неё втолкнули. Не знаю. Но долг теперь у вас обоих.

— Он жив?

Лапшин попытался улыбнуться.

— Если бы был мёртв полностью... вы не страдали бы так похоже.

Эта фраза оказалась жестокой милостью. Не ответ. Не доказательство. Но и не отказ.

Врач сделал укол. Лапшин дёрнулся, попытался ещё что-то сказать, но слова развалились на хрип. Нина сжала его руку сильнее.

— Михаил Григорьевич.

Он посмотрел на неё.

— Не давайте... им... писать за вас.

— Не дам.

— И за него.

— Постараюсь.

— Нет, — Лапшин едва слышно выдохнул, и в этом последнем усилии вдруг снова появился прежний раздражающий наставник. — Не старайтесь. Делайте.

Потом сознание ушло из его глаз.

Врач оттеснил всех без всякого уважения к органам, тайнам, особым папкам и судьбе Москвы. Лапшин задышал хрипло, неровно, потом тише. Несколько мучительных секунд казалось, что это конец. Нина стояла неподвижно, всё ещё держа его пальцы, хотя врач уже пытался освободить руку. Руднев не мог отвести взгляда от лица Михаила Григорьевича. Кравцов вернулся на пороге, замер, увидел выражения лиц и впервые не произнёс ничего. Ратников стоял рядом с кроватью, прямой, сухой, как всегда, но в этой сухости теперь было что-то от человека, который понимает: один из главных свидетелей только что отдал почти всё, что мог, и уже не подчиняется никакому расписанию.