Он закрыл глаза. В темноте снова вспыхнул мокрый асфальт, фары, сообщение жены, на которое он не ответил. Потом — лампа, карта Берёзовской, лицо Кравцова, слово «Счетовод». Андрей Соколов хотел домой. Павел Руднев, настоящий или уже исчезающий, хотел довести своё дело до конца. А между ними, в избитом теле младшего лейтенанта госбезопасности, под утро 1941 года сидел человек, которому пока разрешили не умереть.
За дверью снова зазвонил телефон. Война продолжалась.
Глава 2. Сорок минут до огня.
Рудневу не дали потерять сознание. В этом была почти изощрённая забота: теперь его не били, не дёргали за волосы, не выворачивали руки за спину, но и провалиться в спасительную темноту не позволяли, потому что темнота принадлежала людям, которые уже отдали всё нужное и временно перестали быть полезными. Он же, Павел Андреевич Руднев, младший лейтенант государственной безопасности, обвиняемый в измене Родине, вдруг оказался нужен живым, говорящим и, по возможности, способным писать. Это не делало его свободнее. Скорее наоборот. Пока он был просто подследственным с почти готовым признанием, его судьба была ужасной, но понятной: подпись, утверждение, стенка или пуля в каком-нибудь дворе, где на рассвете гулко отдаются шаги конвоя. Теперь же судьба отступила от него на несколько шагов, скрылась за дверью и начала совещаться. А совещающаяся судьба, как он уже успел понять, могла оказаться куда опаснее той, которая просто входит с наганом.
Старый протокол действительно убрали со стола, но не далеко. Кравцов сам перевернул лист, положил его в серую папку, завязал тесёмки и отодвинул к краю, будто временно убрал нож, но оставил его в пределах видимости. На столе теперь лежали другие бумаги: карта Берёзовской, чистые листы, чернильница, карандашные пометки, список лиц по делу, который Руднев успел увидеть лишь мельком, и несколько выписок из маршрутов. В комнате стало больше людей. Молодой сотрудник с красными глазами, фамилию которого Руднев ещё не знал или не запомнил, то входил, то выбегал. Капитан — плотный, серый от недосыпа, с лицом, которое казалось высеченным не из камня, а из усталой канцелярской бумаги, — сидел у стены и слушал доклады, почти не двигаясь. Кравцов, напротив, двигался постоянно: ходил от стола к двери, от двери к телефону, от телефона к карте, курил, тушил папиросы, снова прикуривал, задавал вопросы и сам же обрывал ответы, если они казались ему слишком длинными. Он не стал мягче. Просто его жестокость на время сменила направление. Если раньше она давила на Руднева, то теперь давила на всё вокруг, заставляя людей бегать быстрее, говорить точнее, не путать названия и не повторять по два раза то, что можно было сказать один.