Ближе к утру пришёл новый звонок. Кравцов слушал долго, почти не перебивая. Потом положил трубку и сказал капитану, который всё ещё был в комнате:

— Лосева взяли. В кабинете. Пытался сжечь бумаги. В столе — пистолет. В портфеле — копии маршрутов, в том числе Берёзовская. Ещё несколько составов. Один отмечен отдельно. Сто восемьдесят четвёртый. Должен идти завтра через узел Дубровка.

Капитан посмотрел на Руднева.

— Что скажете?

Руднев хотел сказать: «Я не знаю». И это было бы правдой. Он не знал состава сто восемьдесят четыре. Не знал Дубровку. Не знал, что готовит Лосев. Но уже понимал: если состав отмечен отдельно, значит, это не конец. Берёзовская была первой проверкой канала. Или первой частью большой схемы. Он посмотрел на старый протокол, лежащий отдельно. Потом на карту. Потом на свои руки.

— Скажу, — произнёс он, — что Берёзовская была не главным ударом.

Кравцов устало прикрыл глаза, как человек, который надеялся хотя бы на час тишины и понял, что не получит его.

— А что главное?

— Не знаю. Пока не знаю. Но если Лосев держал несколько маршрутов, значит, один эшелон должен был погибнуть, другой пройти, третий стать доказательством против меня или Лапшина. Они не просто взрывают. Они считают последствия.

— Кто они?

Руднев молчал. В голове всплыло слово, которого он ещё не слышал в этой новой жизни, но которое уже ждало своего места, как имя болезни.

— Тот, кто считает, — сказал он наконец. — Счетовод.

Капитан медленно повторил:

— Счетовод.

Кравцов взял чистый лист и написал это слово вверху. От движения карандаша по бумаге у Руднева по спине прошёл холод. Новое имя вошло в дело. Возможно, он сам его придумал, возможно, оно уже существовало в материалах Лапшина, возможно, оно было лишь удобной ручкой для невидимого врага. Но теперь оно стало строкой. А строка в этом мире могла убивать и спасать.

Капитан поднялся.

— Кравцов, оформить отдельную справку по Берёзовской и Лосеву. Руднева — под охрану, но не в камеру. Врача. Еду. Воды. Старый протокол изъять в пакет. До решения сверху не двигать.

— А подпись? — спросил Кравцов.

Капитан посмотрел на лист признания.

— Подпись подождёт.

Когда они ушли, Руднев остался на несколько минут один под взглядом молодого сотрудника у двери. Он сидел за столом, перед ним лежали чернила, исписанные листы, карта и перевёрнутый протокол. Он был жив. Пока жив. Невиновным его не признали, обвинение не сняли, верёвки могли вернуться в любую минуту. Но протокол остался без подписи. А значит, у него появилось то, чего не было в момент пробуждения: не надежда даже, а отсрочка, маленький промежуток между строкой и смертью.