Руднев положил карандаш. В зеркале над умывальником темнело его лицо. Чужое, избитое, молодое. Лицо Павла Руднева. Но глаза в нём теперь смотрели не только страхом Андрея Соколова и упрямством прежнего Павла. В них появилось что-то третье, ещё неустойчивое, ещё опасное: охотничья внимательность человека, который сам стал приманкой и понял это вовремя.
За дверью прошли шаги. Потом отдалённо зазвонил телефон. Где-то в здании продолжалась работа: Лосев молчал, Дубровку проверяли, Орлову вели наблюдением, Мещеряков, возможно, уже искал способ вернуть протокол в свои руки. Снаружи шла война, и где-то за картами, сводками, станциями, эшелонами и кабинетами немецкие части двигались туда, куда Андрей знал по книгам и картам будущего. Но сейчас его ближайшая война была здесь — в бумагах, в паузах, в том, кто как произносит слово, которое не должен знать.
Он лёг на койку, но не заснул. В голове снова звучала фраза Лосева: «Счетовод думает итогами». Руднев закрыл глаза и впервые попытался подумать так же. Не о Берёзовской отдельно. Не о Лосеве отдельно. Не о собственном спасении отдельно. Итог. Какой итог должен был получиться, если бы всё шло по плану? Сгоревший состав. Мёртвые специалисты. Потерянное оборудование. Руднев — подписанный немецкий агент. Лапшин — исчезнувший соучастник. Орлова — канал связи. Жданов — честный начальник, предупреждавший о подозрительности. Мещеряков — быстрый следователь, закрывший дело в военное время. Лосев — перегруженный чиновник, допустивший техническую ошибку, но помогший вскрыть вредительство. Счетовод — невидимый.
Вот итог.
И этот итог уже сорвался.
Не победа. Нет. Только первая испорченная строка в чужой бухгалтерии.
Но иногда, подумал Руднев, достаточно испортить одну строку, чтобы вся сумма перестала сходиться.
Глава 5. Тайник Лапшина
Лапшин вернулся к Рудневу не человеком, а запахом. Это случилось уже после разговора с Лосевым, после того как Дубровку поставили на задержку, Нину Орлову взяли под тихое наблюдение, а Мещеряков, по словам Кравцова, начал ходить по коридорам с таким лицом, будто ищет не дело, а собственную тень. Руднев сидел в своей комнате с решёткой на окне, уставившись на карандашные строки, которые сам же вывел часом раньше: «Счетовод думает итогами», «Дубровка — доставка», «Орлова — позднее подтверждение», «Лапшин — основания». Голова болела уже не вспышками, а ровным глухим кольцом, будто череп стянули железной лентой. Боль, усталость, тревога и чужая память перемешались до такой плотности, что мысли шли с трудом, словно через грязную воду. Он пытался вспомнить Лапшина целиком, но тот упрямо распадался на детали: очки в тонкой оправе, палец, постукивающий по краю стакана, тихий голос, привычка не садиться спиной к двери, фраза об основаниях, предупреждение о признаниях. И вдруг среди этих деталей всплыл запах — острый, масляный, металлический, с примесью пыли, старого дерева и чего-то сладковато-ржавого, как бывает в лавках, где десятилетиями чинят часы, ключи, замки, пружины, человеческое время и маленькие механизмы, которым всё равно, чей век вокруг них рушится.